Сегодня Ген-Ник решил, во что бы то ни стало, самым что ни на есть обычным образом съездить в другой конец города, где жил его давний товарищ, с которым связывала его довольно-таки долгое время его давняя преподавательская деятельность. Он смутно помнил чисто визуально, где тот живёт бывший у него дома лет этак пятнадцать назад и то где-то два раза или может быть три – сейчас уж он точно даже этого и не припомнит. Они ещё с Никитой (так его кажись, звали) к нему ездили: первый раз со студентками – такими премиленькими девицами, но жуткими лентяйками третьекурсницами – с которыми они тогда шикарно повеселились. А потом ещё вдвоём чтобы распить там бутылочку водочки под просмотр прямой трансляции чемпионата мира по футболу; а третьего раза он вообще не помнит или помнит, но настолько смутно, что даже сейчас уже сомневается, был ли он вообще?
Для того чтобы совершить свой такой круиз ему пришлось немного «почистить пёрышки». Иначе говоря: простирнуть рубашку и носки заштопать, достать из заначки чистые почти, что новые брюки (ни разу «неодёванные» и как-то по случаю найденные им на помойке). Их даже не совсем-то и выбросили, а так вроде как приладили аккуратненько сложенными. Мол, вот: нате в добрые руки возьмите! Вот он и взял, а что хорошей вещи-то пропадать зря – ан вот и пригодилась! Штиблеты, он уже договорился с Фомичом, возьмёт его. Тоже как-то Фомич по случайности нашёл. Стояли себе так сиротливо и скромненько у одного подъезда девятиэтажного дома. Тоже вот пригодились... так что не всё так плохо. Деньги на дорогу: туда и обратно – тоже приберегли. Нынче в транспорте-то говорят – даром уже не проедешь: кондуктора везде, да и злющие невозможно. Давно не пользуясь городским транспортом, они конечно не могли знать, что тогда ещё кондукторов как таковых было на редкость мало, а сам процесс набирал только свои обороты; а слухи? – всего лишь очередная тенденция сгущать краски.
Наконец закончив все свои приготовления Ген-Ник аккуратно с каким-то особым вдохновением начал всё это надевать на себя. Одеваясь в более-менее чистые и новые (коли сам впервые одеваешь!) «шмотки» – как бы одеваешь на себя вновь человеческий облик. И душа как-то радуется – поёт! И это торжество передаётся другим и овладевает и захватывает, так что на какие-то мгновения забываются многие лета невзгод и дискомфорта. Так и сейчас, так и до сих пор не ушедший ещё восвояси Николаша, да и тот же Фомич смотрели на преобразившегося Ген-Ника с некоторым восторгом. Как будто впервые увидели, а он оказывается даже человек и ничего себе – вполне симпатичный и культурный человек!
Спустя где-то час, теперь уже Геннадий Николаевич ехал в троллейбусе. Садиться на свободное место он не стал, боялся помять брюки, на которых были стрелки пусть не такие уж – что «бриться можно», но всё-таки. С какой-то внутренней гордостью он ехал стоя и смотрел в окно. Видя боковым зрением, что люди совсем на него не обращают никакого внимания или если и обращают, то без каких-либо косых взглядов. Смотрят, как на обычного пассажира и это лишний раз приятно трогало его соскучившуюся душу по человеческой жизни. Эх! возвратить бы те же пятнадцать лет назад... Тогда он ещё даже не был и профессором-то... Как бы тогда многое можно было бы изменить и далеко не меньшего избежать. К тому же, наконец, не совершить всех тех глупых поступков, которые привели его в нынешнее – его состояние в образе бомжа. Бросил бы он пить! Сошёлся бы с какой-нибудь доброй женщиной и жил бы, не тужил... Тут вдруг ему вспомнилась его первая жена. Она умерла при родах вместе с малышом – мальчиком. Внезапно нахлынула жуткая тоска, и сдавило спазмом горло. Чего бы он только не отдал, в сей миг и только лишь ради того: чтобы его добрая и ласковая Лизанька вновь появилась бы сейчас здесь. Появилась бы – вот только тут же перед ним! – вместе с малышом на руках с Андрюшенькой и, казалось бы, тогда всё – совершенно всё – можно было бы наладить. И он отвернулся, уткнувшись лицом в стекло, чтобы другие пассажиры не увидели, как он плакал. Слёзы катились как нарочно предательски по щекам – обжигая их. Давненько, ничего подобного он уже не испытывал; он даже забыл когда последний раз плакал – и тут же вспомнил... Он плакал, когда хоронил Лизаньку и Андрюшеньку...
Он старался изо всех сил, поменять ход своих мыслей, думать о чём-нибудь другом, о чём-нибудь весёлом. Он всячески силился, но почему-то именно сейчас никак ему не удавалось совладать с собой. Почему-то в голову лезло только всё ужасное, неприятное и гадкое... Он, даже задался таким вопросом, а было ли вообще у него когда-нибудь чего-нибудь хорошего? Должно быть было... Непременно... Непременно!..
И тут его память начала старательно листать его страницы жизни в поисках чего-то яркого и доброго, но в голову залазило почему-то только заплутавшееся когда-то, а теперь вдруг отыскавшееся где-то в её отдалённых уголках как бы новое видение – видение его второй жены... И опять! жгучей болью полоснуло, будто лезвием по оголённому сердцу. Да не может же быть так, что ему дважды не повезло. Но именно так и получилось; именно так и произошло. Сколько раз Геннадий Николаевич думал над этим. Неужели чтобы прийти к таким воспоминаниям – несущим ему – эту невыносимую боль нужно обрести просто на просто снова человеческий облик. И напротив, чтобы забыть и никогда больше не страдать от этого, достаточно лишь потерять его. Почему он такой несчастный?! Одинокий...
Почему первая жена умерла, а вторая бросила его в самый такой острый судьбоносный момент. После чего он не мог на протяжении долгого времени оправиться – и вновь начать жить. Жить как все, семьёй и любимой работой, которые он потерял и потерял как-то подсознательно почти умышленно. Вроде как невидимая рука сурового рока вела его предопределённой дорогой. Он только сейчас вспомнил что даже эти риэлторы – жулики! – и то встретились-то ему по закономерной случайности. Повстречались-то так, что нельзя сказать – случайно. Да и вообще, многое происходило в его жизни так – чтобы дать ему понять и, в конце концов, объяснить, объяснить настолько внятно и явственно, что даже теперь никак этого в воспоминаниях своих Геннадий Николаевич не мог совершенно опровергнуть. Рука проведения ему казалось, даже и сейчас его вела, вела куда-то неотвратимо и настойчиво.
Тем временем троллейбус, наконец, докатился до нужной остановки. Именно так – докатился, потому что уж слишком незаметным оказался этот отрезок прошедшего времени, который он провёл в своих воспоминаниях. Только что – он вроде бы как зашёл в троллейбус – только что, вроде бы троллейбус тронулся, набрал скорость... и вот уже надо было выходить из него. Он вышел из троллейбуса и чисто по наитию, двинулся влево от остановки, минуя микрорынок и проходя между двух пятиэтажек «хрущёвок». Геннадий Николаевич с лёгкостью почувствовал, что идёт верным путём. Тут – так ничего и не изменилось. Кроме того что появилось множество всяких разношёрстных щитов, пёстрых транспарантов, вывесок, да и вообще все магазины, в общем-то, сильно преобразились в этой яркой рекламной мишуре – завлекающей клиентов. Товаров было великое множество, а вот людей у которых были деньги для приобретения их: раз, два... и обчёлся.
Пройдя мимо сидящих на лавочке у входа в подъезд двух тётушек, которые почему-то всегда по обыкновению своему, обязательно присутствуют здесь со своими беседами несмотря ни на какое время дня. Он вошёл в дом и, поднявшись на четвёртый этаж, тут же позвонил, как будто это проделывал лишь только ещё вчера. Прождав несколько секунд и не услышав никаких признаков жизни за дверью, которая, кстати, тоже совершенно с тех пор не изменилась, он позвонил снова, но уже более настойчиво и уверенно.
Неожиданно за его спиной загремел открывающийся замок, а потом тут же открылась и сама дверь позади него и оттуда выглянула пожилая женщина. Рачительно оглядев его с ног до головы, она вдруг с душевным участием спросила: – Вы к Никите молодой человек? Хоть и вопрос её, его немножко удивил (почему, мол, молодой человек?) он – всё равно поспешил ответить утвердительно: – Да. Женщина, сначала как-то странно помявшись все-таки, наконец, пролепетала: – Простите, голубчик, а разве вы не знаете, что он уж как три года умер? Пил-пил бедняжка, а как Настасья-то ушла от него... так и... – она ещё чего-то хотела добавить, но он уже её не слушал. Он – как быстро пришёл, так же быстро теперь уходил, шагая порой через ступеньку. Выйдя на улицу где, по-прежнему не обращая наималейшего внимания на него, оживлённо болтая, сидели – ясное дело – всё те же тётушки Геннадий Николаевич прошёл с удручённым видом мимо них. Он расстроился, но не столько почему-то смертью старого приятеля, сколько напрасной тратой времени. Теперь он, с усилием сделав два коротких выдоха, попытался расслабиться. Перестав торопиться, он подумал: «а, правда, куда мне, собственно говоря, вообще торопиться-то?». И сам он побрёл медленно по улице, куда глаза глядели, а глаза его глядели именно туда, куда или чего – и хотела его душа. А душа его просила почему-то непременно выпить. Внезапно, на него навалилась такая тоска, что не хватало совершенно никаких сил, перетерпеть её. Чисто интуитивно у входа в магазин он увидел – сидящего на бордюре невзрачно или даже грязно одетого мужчину. Невольно почувствовав в нём такого же бедолагу, как и он сам направился к нему. Он не ошибся, это был именно тот человек, который ему сейчас и был нужен, то есть возможный собутыльник.
– Здорово, братан! – панибратски обратился к нему Геннадий Николаевич. Тот поначалу с сомнением посмотрел на него, даже несколько привстал вроде бы чего-то, опасаясь и ничего не сказал, а просто как бы ни совсем понимая чего от него хотят, уставился на Геннадия Николаевича по-своему как бы тоже в свою очередь, спрашивая – мол, тебе чего, мужик? – Братан, ты выпить хочешь? – с заранее извиняющейся улыбкой спросил Ген-Ник и, не дождавшись ответа, добавил, – если у тебя, конечно, найдётся хоть чуть-чуть тоже денег, да и если ты знаешь какую-нибудь тут дешёвую точку... У меня у самого денег-то только на чекушку.
Тот ещё раз, но уже гораздо внимательней и придирчивей оглядел его, несколько этим успокоившись, и наконец, всё-таки чего-то там у себя в голове сообразив, протянул ему для рукопожатия руку и немного заикаясь, проговорил: – В-вова... Они пожали друг другу руки. Ген-Ник тоже представился и тот кивнул ему головой в сторону – типа того: чего, мол, трепаться пошли. И они пошли. – Послушай, Вов, ты случайно не знал такого – тут Никита жил – кореш мой? – Ч-чего ж не знать-то, к-конечно, знал... А что? – Да я вот к нему ехал, а приехал... соседка его сказала, что помер он. – Д-да; хороший м-мужик был... царствия ему небесного... – тут Вова перекрестился, – а я ведь х-хорошо его знал-то. Мы же ещё со школы д-дружили: с пиждюков... дрались пацанами, бывало... Он мне один раз так рожу р-расквасил! хе-хе-хе. Я п-полмесяца дорогу себе освещал ф-фонарём... Да п-потом ещё вместе в институте студ-дентили... Эх! вернуть бы времечко... Тут, они подошли к двухэтажному дому «сталинского образца» и Вова, протянув ладонь пробурчал: – Д-давай, чё там у тя есть?.. п-пришли... Вон там, у забора ж-жди...
Ген-Ник высыпал оставшуюся мелочь тому в его ладонь, а сам молча двинулся к указанному месту и там присел на лавочку. Это был небольшой дворик. Рядом с домом стояли чуть поодаль деревянные сараи – целая галерея и вот как раз это-то пространство между домом и ними и составляло тот дворик. Висело на верёвке постиранное постельное бельё. Бегала одинокая рыжая дворняжка; на высоком заборе дремала чёрная кошка, а так же двое мальчуганов шести-семи лет сосредоточенно с чем-то ковырялись у другого подъезда. Дворняга, сильно была обеспокоена присутствием кошки на заборе. Она всячески пыталась привлечь к себе её внимание и тявкала на неё и подпрыгивала с разбегу на забор, опираясь на него передними лапами. В общем, чего только она ни делала, но та – упорно её игнорировала. Собачке, было видимо ужасно обидно. Она, даже поскуливая, подбегала к ногам Ген-Ника и как бы, то ли жалуясь ему, а то ли может просто просила его – как-нибудь посодействовать ей. Такой спокойный обычный дворик, как и всякие другие подобные этому.
Наконец появился Вова с синим пакетом в руках. Он как-то слегка озабоченный вышел из подъезда. Но кроме этой еле уловимой озабоченности ещё в нём проскользнула, кстати, хоть и гораздо менее выражено, но явная что ли какая-то торжественность или даже гордость за что-то... Что видимо известно было только ему одному. Ген-Ник и увидел-то сразу эту озабоченность лишь потому, что ожидал почему-то, скорее всего снова какого-нибудь очередного подвоха от судьбы, нежели положительного проистечения текущих событий. Так или иначе, но тот теперь уже с самым обычным выражением радости на лице подбежал к нему и сообщил: – Фу! н-ништяк... п-пошли тут местечко есть хорошее... – и тут же не останавливаясь вдруг проскользнув мимо, засеменил дальше, взглядом как бы приглашая его за собой. Ген-Ник не задавая лишних вопросов, тут же послушно последовал за ним. Вова на ходу начал объяснять ему ситуацию – говоря больше сам с собой: – Н-надо же поверила!.. В долг л-литр налила... И закусона н-навалила... так что ж-живём, щас оттопыримся по полной п-программе. Тут у меня корешок есть... так мы к нему... – то ли спрашивая, а то ли утверждая, закончил он. Через несколько минут они уже шли вдоль улицы частных домов. Такой вид города был достаточно привычен Ген-Нику по его «собственному» району, в котором он уже отирался последних пару лет как бездомный. Вова, внезапно остановившись и сунув ему набитый чем-то пакет пробурчал: – Жди! Я щ-ща...
Сам почему-то затравленно или даже пристыженно подбежал к одноэтажному домику внешне неказисто-мрачному и хлипкому хоть и кирпичному – с ветхой крышей чем-то похожим на «доброе» жилище Фомича. Три раза выразительно стукнул в окно, но, не дожидаясь ответа или того что хозяин выглянет оттуда Вова махнув Ген-Нику рукой в знак «следуй за мной!» – дёрнул за ручку двери – открыл её и пропуская его вперёд вновь проговорил но почему-то тотчас шёпотом: – Хозяин б-больной... цирроз... валяется целыми днями – в-входи... не стесняйся.
И они прошли дальше. Зайдя в первую комнату Ген-Ник, сразу обратил внимание на то, что и здесь, как и в прихожей были очень низкие потолки, поэтому ему волей-неволей приходилось голову немного наклонять: либо вперёд, либо вбок – на своё усмотрение. В комнатах была вообще какая-то жуткая затхлость, заброшенность – а то ли запылённость... или всё вместе одновременно. Невольно создавалось впечатление, что хозяева если и были, то всё равно уже давно наверняка умерли. Другого впечатления это помещение никак не могло произвести. Во всём этом домишке чувствовалась какая-то «холодность» или что ли – «ознобленность» какая-то, которая обычно бывает в моргах. Оторвав свой взор от мрачных стен, грязного потолка, запаутиненных дремучих углов и мельком осмотренной мебели: стола, пару стульев и широкого дивана (на который он вряд ли бы осмелился присесть, а уж тем более прилечь, опасаясь вероятных «бельевых вшей» с которыми ему уже приходилось как-то сталкиваться по воле своей бродяжьей жизни, а ещё раз – да не приведи Господь!) Ген-Ник себя чувствовал очень неуютно. Хотя ну никак нельзя сказать, что был когда-нибудь излишне избалован по жизни эксклюзивными и исключительно комфортабельными жилищными условиями.
Первый вопрос, возникший у него(!) в мозгу был такой: «неужели – здесь! – ещё кто-то живёт?» Тем временем Вова уже кого-то там: то ли будил, то ли тормошил, пытаясь – либо вообще оживить, либо хотя бы привести в какие-то чувства. Всё это происходило в каком-то закутке, вернее маленькой спаленке за крайне тонкой перегородкой, где видимо и находился в постоянном возлежании больной. Через некоторое время, всё-таки добившись своего, Вова радостный вернулся в зал и начал всё содержимое пакета торопливо выкладывать на стол. Там оказались: завёрнутые в чистую бумагу и внушающее полное доверие к себе две отменные жирные селёдки, наскоро порезанный более-менее кусками белый хлеб, «цивильно» очищенные стручки зелёного лука и литровая бутылка так необходимой... До трепетной необходимости!.. Той прозрачной как слёзы младенца «водярой». Уже подшустрив – Вова достал откуда-то из загашника три стеклянных гранёных стаканчика. И те – теперь культурно и к тому же важно занимая свой пост, уже ожидали использования по прямому своему назначению. Ген-Ник тоже терпеливо ожидал, пока Вова хозяйничал на столе: шинковал селёдку и разливал по стаканам «водяру»...
– Вов!.. Подь сюды... – раздался вдруг хриплый голос обитателя спаленки или всего этого «царства»; Вовчик суетливо «метнулся» на зов: некоторое время слышалось шушуканье и вот он с обиженным или несколько смущённым видом вернулся к столу. Сделал наскоро бутерброд и осторожно взял стаканчик с алкоголем. Он, безрадостно морщась со всем этим в обеих руках, снова так же суетливо отправился к больному. Слышно было, как тот упрекнул Вовчика что он, дескать, совсем ни к чему принёс бутерброд. Потом – звуки поглощения смачными глотками жидкости и наконец, Вовчик с видом успешно выполнившего задание бойскаута вновь появился в зале.
– Ну, теперь и наша п-пришла очередь в-выпить! – и он взял «соскучившийся» стаканчик в руки. Причём сразу было видно, что ему самому уже давно не терпелось побыстрее совершить подобный поступок. И он нервно указал жестом на соответствующее действие со стороны Ген-Ника, на что тот мгновенно и правильно отреагировал... Они тут же чокнулись и под общее «бум здрава!» каждый чисто по-своему исполнил с чувством и расстановкой простой древнерусский ритуал пития. Ген-Ник несколько скованно до этого сидевший на стуле (опасаясь всё тех же вшей!) немного разомлев, расслабился и теперь уже вальяжно отвалился на спинку стула. Жизнь потихонечку приобретала опять всё тот же давно уже привычный облегчённый и непринуждённый характер. Жить – стало легче; жить – стало веселей.
Очень скоро они вообще крайне страшно подружились. Завязалась беседа по ходу, которой они всё лучше и лучше узнавали друг друга. Хоть это, в общем-то, и не в обычных правилах Ген-Ника. Он сам не знает почему, но почему-то жутко теперь разоткровенничался с Вовой как родным. Рассказал ему, что он бездомный и что он временно ночует у товарища в такой же вот «вилле» (шутки ради так её, назвав) как и эта хибара. Тем временем: водка пилась потихонечку, селёдка, хлеб и лук кушались вдогонку...
– Причём ты понимаешь Вовчик, что самое главное так это то, что меня без паспорта никуда не берут на работу. И получается просто ведь какой-то, замкнутый круг получается. Без денег не могу сделать себе новый паспорт, а без паспорта не могу устроиться на работу. Прям – бег по кругу какой-то... Помнишь? у «Машины времени» песня такая есть: «Бег по кругу – по кругу бес конца...» – это он даже попытался слегка напеть, как бы изображая чуть-чуть мотив песни.
– Г-ген-Ник, тебе явно сегодня всё-таки в-везёт даже несмотря на то, что узнал о к-кончине Никиты. Дело в том, что я могу тебе п-помочь. Надо только Надежде Ко-константи-тиновне сказать. Она позвонит человеку, и он приедет за тобой с-сам. Им как раз нужны люди, которые хотят з-заработать, но сразу скажу работа специфическая. К-кстати это не то чтобы постоянная работа чего-то там. Одноразовая, что ли… х-халтурка, но денег отвалят – на год хватит... В мармеладе б-будешь. Ну, с-сам узнаешь... хочешь? Я и сам х-хотел, но меня почему-то не берут... Но деньги об-балденные предлагают!
– Да ты что, Вовчик! Ты ж меня можно сказать из могилы вытаскиваешь. Я ужо всё передумал и перепробовал... Ну, никак! Даже и не переживай с меня магарыч... Когда это дельце можно будет обстряпать-то? Сразу говорю, чтобы вылезти из этого болота я на любую работу согласен. Таскать! Копать! Мне любая халтурка по плечу раз уж и правда... если деньги хорошие заплатят. Да хоть чего делать! Всё! Дай пожму твою руку! Халтурка! Вот правда бывает же, что так везёт... Только это точно? Без трепотни!?
Они долго ещё сидели и болтали о всякой всячине. Ген-Ник даже захотел, во что бы то ни стало непременно остаться переночевать здесь. Дождаться утра и вместе с Вовчиком пойти завтра к Надежде Константиновне. И лично с ней уже обговорив обо всём окончательно довести – это дело по возможности до положительного результата. Чтобы быть абсолютно уверенным. Полностью и окончательно. Слишком много надежд Геннадий Николаевич поставил на эту новую «настоящую» возможность, наконец, вылезти из «зыбучих песков» – нищеты и бродяжничества. Ох, как он устал от всего этого! Как хочется ему, наконец, опять обрести простой человеческий облик. Начать всё с начала – с нуля! И снова стать достойным гражданином своей Родины! Ходить на выборы, участвовать в разных общественных мероприятиях... А самое главное пока относительно молодой встретить обязательно, встретить хорошую женщину. И наконец, вместе с ней родить ребёнка или даже двух, а потом все силы приложить на их воспитание. Ведь он же знает, как будет воспитывать своего сына или... и дочку...
Находясь в полёте этих мыслей, которые улетучили его куда-то далеко и высоко от обыденной и несуразной жизни. В том радужном мире прекрасных иллюзорных грёз, где он окончательно потерялся как ребёнок – пятидесятитрёхлетний ребёнок! Он даже пить-то дальше не стал. Хотя и так ясно, что уже пьян, коли сообразить не мог, что хороших денег просто так не платят. А он к тому же даже ещё и не знал, в чём вообще заключается, сея халтурка. Потому что так его охватила эта надежда на новую жизнь, в которой он заново родившись душой! – уже не только не мог разумно оценивать ситуацию, но и вообще сейчас тупо соображал. Порой, совсем не представляя себе даже всей несерьёзности так необдуманно тонуть в своих нынешних помыслах и нереальных решениях. Окунаясь в них с такой громадной высоты, куда он давеча забрался (определив для себя вроде как раз и навсегда) в своих мечтах.
Сердце, отогретое этими самими мечтами, теперь уже не представляло себе жизни иначе. И та – обманчивая лёгкость, с которой как ему тогда казалось, он к ней неотвратимо движется, что он уже теперь начинал панически внутри себя бояться – вернувшись с небес на землю – что нежданно-негаданно вдруг чем-то не подойдёт работодателям. Вдруг они, увидев его похмельную физиономию, решат, что он конченый алкоголик и поэтому не подходит им; а чтобы нормально выглядеть, он знал одно: сегодня больше нельзя пить – и он отказался. Будучи по натуре очень впечатлительным и эмоциональным он уже никак не мог успокоиться. В эти минуты Геннадий Николаевич уже заранее чувствовал себя невероятно счастливым. (Вряд ли кто из обычных и вполне нормальных людей смог бы его сейчас понять.) Да он, в конце-то концов, всегда был уверен в том, что судьба никогда не бросит его – вот просто так! – на произвол... И обязательно наступит тот долгожданный день в его суровой жизни, когда он уже через многие года будет с улыбкой, потом вспоминать – эти глупые несчастные деньки... И он... едва только вернулся в холодную реальность, спросил у Вовчика: возможно ли такое, чтобы здесь остаться на ночь? Хотя и знал уже наперёд, что если даже нельзя – то он на улице будет ждать до утра пусть, даже если ему придётся при этом всю ночь стоять, не сомкнув ни на минуту глаз. И получив утвердительный ответ. Остался. На том и порешили... * * *
Он пришёл сегодня домой хоть и не позднее нисколько, а как обычно, но что-то очень странное проскользнуло в его взгляде. Это не то чтобы уж очень выразительно как-то проявилось: либо каким-то холодным мерцанием обозначая некую тревогу или ну какой-то болью, что ли отразилось в его глазах, скорее всего, нет, скорее просто присутствовало теперь каким-то вакуумом – и всё! А такое может вообще усмотреть только лишь очень тонкая натура – и то если она мать. Мария Ильинична поначалу приметив не предала особого значения увиденному – списав это на некоторое своё богатое воображение, но всё-таки потом по внимательнее присмотревшись уже – как-то даже обмерла. Материнское сердце тут же почувствовало что-то недоброе. Нет! Точнее: недоброе она всё-таки почувствовала уже давно – гораздо раньше того своего инсульта. Однажды, что-то внезапно как бы «вскрикнуло» в её сердце – что-то больно ущипнуло его, а когда сын потом пришёл домой и, посмотрев в её глаза: то ли потеряно как-то, а то ли обречённо даже что ли... нельзя было сказать ничего конкретного. И в тоже время в нём произошла какая-то малоприметная для постороннего глаза, но всё-таки метаморфоза.
Она видела это ясно: что в его душу вселилось теперь вдруг что-то необычайно гнетущее его и в тоже время невероятно непостижимое для неё. Она даже не ведала в тот момент как подступиться к нему, как узнать чего-нибудь. Но он, тогда как бы чего-то, почуяв торопливо отказавшись от ужина и пройдя в свою комнату, закрылся там и долго уже, потом не выходил оттуда до самого утра. Она слышала, что он не спал, а то и дело то, вставая, ходил по комнате туда-сюда, а то опять ложился, и некоторое время было тихо, но потом всё повторялось. Мария Ильинична это всё слышала, потому что сама не спала. Она собиралась ему непременно поутру задать свой вопрос, чтобы как-то может быть помочь подбодрить его – успокоить или как-то разговорив его, наконец, выяснить его непонятную кручину такую, чтобы уже потом вместе разобраться во всём.
Но Вячеслав тогда ушёл из дома раньше обычного, даже не позавтракав и не попрощавшись с ней, чего он делал по обыкновению. У неё тогда создалось невольно впечатление, что её сыну как-то неудобно теперь стало почему-то смотреть ей в глаза. Он торопливо теперь отводил почему-то свои куда-то вниз в сторону – как частенько поступал в детстве – напакостив; и тут же непременно старался как-то улизнуть с её поля зрения. Сначала это её саму очень удручало. Она чувствовала, что на сына надвигается какая-то вроде бы беда, – только вот какая? Но, в конце концов, она всё-таки так и не замечала никакой перемены или как таковых вообще не происходило каких-либо из ряда вон выходящих событий в повседневности. Иначе говоря, беды – слава Богу – так никакой и не выяснялось или не случалось, чем она ещё больше к своему удивлению была до странности озадачена. Это почему-то её не радовало. Но, в конце концов, решив, что это всего лишь её пустые домыслы неохотно, но всё-таки успокаивалась и даже переставала на это обращать какое-нибудь основательное внимание.
Впоследствии, она для успокоения самой себя приписала это к разводу сына с Ниной. Так или иначе, но неспроста с ней произошёл этот инсульт; он вообще – как удар откуда-то с неба вдруг обрушился на неё как кара небесная за что-то – и всё! Сын как будто испытывал свою какую-то в этом тайную причину чересчур как-то себя, считая виноватым, сделался с ней каким-то необычайно ласковым и обходительным...
После того как они переселились из той маленькой двухкомнатной «хрущёвки», где Мария Никитична и так себя зачастую ощущала иной раз заблудившейся привыкнув за все свои давешние годы вообще ютится в одной комнатке коммунальной квартиры на три семьи. Теперь часто оставаясь одной, ей становилось даже страшно иногда в этой квартирище: с высокими потолками, огромными тремя комнатами, кухней, ванной, отдельным туалетом и длиннющим – как проспект! – коридором. Славушка как устроился на эту работу, после чего бывало, говорил: «...Теперь, матушка, я директор частного предприятия. У меня огромные широчайшие возможности и я к тому же просто-напросто обязан по долгу своего положения жить теперь в такой вот квартире. Скоро – и Нина с Катюшкой тоже сюда же переселятся. Так что нам места много потребуется...». Но время шло – Нина с Катенькой не переселялись, а ей приходилось сейчас плутать в этих комнатах одной – умирая от одиночества.
А сегодня впервые в жизни он пришёл пьяным. Пусть не то чтобы сильно, а так – налегке. Хоть и пытался он это от матери скрыть, всё равно она это поняла и не столько по запаху, шедшего от него алкоголя, сколько по его теперешним манерам. Иначе говоря, по его чрезмерно нарочито развязному поведению в сравнении с тем как он себя вёл раньше – да что там раньше – буквально вчера! Ещё вчера, пусть даже на первый взгляд немного с прохладцей – можно даже сказать – с каким-то усталым равнодушием по приезде он спрашивал: о её здоровье, настроении... А сегодня? – пришёл и не то страшно, что он пришёл какой-то радостный; она видела его по-настоящему радостным ещё в детстве – пусть не так часто, но видела. Сейчас что-то в нём присутствовало постороннее даже не то чтобы деланное или наигранное, а как бы совершенно постороннее – опасное! Жестокое веселье и прежде всего жестокое-то именно к себе – к нему самому. Она видела то, что он сам: её сынок – милый и добрый – всегда такой ласковый сыночек! почему-то ужасно ненавидел именно себя... Презирал – и нисколько сейчас этого не скрывал от неё.
Он по обыкновению хотел и сейчас, немножко поговорив с ней тут же улизнуть, тут же скрыться в своей комнате и закрывшись там, как улитка в своей раковине провести свою очередную ночь в бессонном самоуничижении и еженощном самобичевании. Он как сумасшедший и любил теперь и презирал одновременно – это рассусоливание с самим собой. Последнее время, откуда-то появлялись всякие мысли, которые лезут – настырно! – в голову вопреки его желанию. Он нередко, зарывался с головой в подушку, прячась от них там, но они всё равно находили его и лезли ему в подсознание – больно и беспрестанно. Елозя там – по его оголённым нервам своими шершавыми языками как бы пытаясь тем тщетно очистить его грешные помыслы или же просто даже пытая его через собственное тело. Этот страшный зуд сводил его порой с ума. Вот и сейчас, хоть он и выпил – ища в этом себе хотя бы временную передышку, всё равно они назойливо пристают и лезут к нему в больную его душу. Причём ещё настырнее, чем прежде как будто сами стали пьяными и теперь на них нашёл их пьяный бред.
В комнату постучались; скорее всего, мать (больше – собственно не кому!). – Слава... к тебе можно? – жалобным голосом спросила матушка, всем сердцем почему-то именно сейчас чувствуя, что сыну очень одиноко и тоскливо. Видимо опять думалось ей, болеет по Нинке и Катеньке сердечный. Она хотела приголубить его, как часто бывало в детстве. Обнять и расспросить обо всех его этих бедах, чтобы они вместе всё смогли обсудить и, в конце концов, успокоиться. Или даже вместе, во всяком случае, переболеть – это его несчастное состояние которое теперь угнетало, несомненно, их обоих. Но она не могла всё же даже предположить, насколько глубоки его раны, а тем более, насколько они запущены в своём смердящем гниении. Разве могла она себе – такое! – хотя бы на один миг представить. Слава ведь он: такой добрый и послушный мальчик...
– Отстань!.. – вдруг вырвалось изнутри его: грубое, нервное, хоронившееся где-то глубоко в его нутре отрицание. Куда он его старательно однажды запихнул – заколотил! Она опять настойчиво постучала, переживая за него... И тут он, в бешенстве заревев как медведь-шатун, вдруг вскочил с постели и обрушился «товарным поездом» на запертую (открывающуюся вовнутрь) дверь. В своём сумасшедшем сумбуре даже как будто и вовсе не видя её, вылетел... или влетел в другую комнату. Откинув необычайным образом – слава Богу! – матушку не причинив ей абсолютно никакого вреда. А только лишь слегка оттолкнув её даже не успевшую испугаться в сторону. Это было можно даже смело сказать – настоящее чудо. Дверь же словно пушечным выстрелом как направленным взрывом! – вместе с вырванным косяком вынесло вперёд и та – как какая-то фанерка, кувыркаясь и сметя в своём полёте стол, перевернула его. От чего изрядно повидавший на своём веку старинный стол с «изумлением» перевернувшись, застыл вверх тормашками. И всё это так и осталось в «изумлении» валяться теперь посреди комнаты. Всё это происходило для Вячеслава как во сне. В каком-то безумном мгновенном порыве. В этот момент он совершенно ничего не соображал. Сейчас он потерянно смотрел по сторонам, усиленно пытаясь в полной растерянности понять чего же всё-таки это сейчас произошло. По мере понимания на смену сумасшедшей силе пришло абсолютное бессилие. Тело его обмякло, зато взор принял осмысленный и вполне соображающий оттенок.
Вячеслав, увидев матушку – беспомощно продолжавшую лежать на полу неосознанно всё так же как во сне, но только теперь уже в испуге – на ватных ногах дошёл, наконец, до неё – всё это время, пытаясь заглянуть ей в глаза. Их взгляды встретились! Она его нисколько не боялась, а продолжала смотреть на него с нескрываемой жалостью. Казалось, глаза её говорили, умоляли его: «Иди сюда миленький сыночек, Славушка, я спасу тебя... У меня ещё столько сил! Ты даже не представляешь себе, сколько у меня много ещё сил, чтобы помочь тебе...» И он почувствовал, что только здесь, да только рядом с этим великим и необычайно добрым и бесконечно родным созданием он отыщет себя, отыщет тысячи способов чтобы стать по новому, снова стать – человеком. Поскольку себя он уже давно не считал таковым. Посему когда его кто-то называл «Волчарой» он в тот момент просто совершенно был согласен с тем названием, а ведь даже и оно ему порой казалось слишком ласковым для такого существа как он. Он, по меньшей мере, себя бы назвал как-нибудь типа: ИЗВЕРГОМ.
Не находя сил поднять её, он, растроганный сам упал к её ногам. И обняв их, вдруг зарыдал как тогда! – в глубоком детстве, когда иной раз прибегал домой с улицы в поисках «мамкиных» утешений и жалости... Сейчас, ему ко всему прочему просто ужасно было страшно. Из-за того что он только что мог не только сделать больно ей, но – и вообще даже убить свою матушку! – единственного человека (кроме ещё дочки Катеньки) до бесконечности дорогого ему, дороже даже самого себя. Это словно «обухом по голове» стукнуло его. Сердце на какое-то мгновение вдруг оборвалось... застыло... а потом бешено – неистово! – заколотилось. Он, невзирая на то: к чему может привести его откровенность и вообще об этом в данный момент как впрочем, и о многом другом не думал. Кроме, пожалуй, того, что как-то необходимо всё-таки – жизненно необходимо! – ему с кем-то обязательно поделиться своей душевной тяжестью. Иначе он так и будет – медленно и мучительно умирать... А с кем? как не с матушкой-то... Кто его сможет всегда понять – и пожалеть?!
И тут его просто прорвало, весь накопившийся в душе мусор вдруг повалился, как из рога изобилия всё-таки понемногу облегчая его состояние... – Матушка! Прости меня, миленькая! Я не знаю, что на меня нашло... Это безумие какое-то. Это просто наваждение... Ты не представляешь как мне сейчас плохо. Мне ещё никогда не было вот так вот плохо. Сердце разрывается на куски! Ты же помнишь меня маленького? Помнишь, какой я был... Я ведь был – добрый и хороший мальчик... Но почему у меня всегда так? Даже сейчас я опять – всё не о том, но я, правда, не могу слов таких даже найти, чтобы хоть как-то объяснить тебе, что со мной стало. Я же такой изувер... Такой потерянный... что даже человеком-то назвать себя не могу. Я же тебя обманывал... Говорил подлец, что я мол, директор частного предприятия. И ты мне верила!.. А я... А я... Я же бандит, матушка! Такой-сякой!.. Я же хотел стать тренером, чтобы детишек учить... И дочку – чтобы прекрасным человеком вырастить... Воспитать... Поднять на ноги... И поднял бы! Всё хорошо бы было... ЧТО с миром случилось?.. Зачем всё так жестоко стало в жизни??? Страна вот-вот рассыпится!.. Государство, какое там!..
Вдруг он приподнялся на руках и посмотрел опять ей в глаза. Он вглядывался долго и пристально, как будто где-то у себя в голове взвешивал на воображаемых весах: надо ли, стоит ли, сейчас распахивать – до конца! – свою душу. То – в чём он уже ей признался всего лишь маленький верх того айсберга... Нет! он не думал сейчас нисколько о себе и своей безопасности. Он думал о матушке, сможет ли она перенести такой шок. Неожиданно узнав, что родила когда-то – растила всю жизнь и наконец, вот воспитала такого подонка каким он считал на данный момент времени себя. Ведь именно это может оказаться сейчас для неё, несомненно, смертельным. Он бы сейчас если бы точно мог знать, что ни в коем случае не навредит матушке своим действием, с лёгкостью пустил бы себе пулю в лоб. Но ведь может опять оказаться это смертельным именно для матушки. У него доходило до абсурда! Убив себя, он как бы ни сознавал себя в этой смерти. Он видел в этом опять всё тот же очередной вред для матушки и дочки которые непременно будут очень переживать – и скорее всего совсем не переживут его смерти. А он гад – всё равно опять будет продолжать жить и убивать – ни в чём неповинных людей!
Посмотрев на матушку ему, как-то захотелось успокоить теперь её. И тут же сказать что это ничего – это только шутка. Чтобы они весело потом рассмеялись и, радуясь, совсем-совсем забыли обо всём плохом. Чтобы она рассказала ему на ночь сказку как тогда очень давно в детстве. Он любил слушать её сказки, понимая, что она их придумывает на ходу – импровизируя – и этим самым те сказки становились ещё ценнее и интереснее. А самое главное, что, почему он ценил её сказки так это, потому что в них всегда как бы поначалу не было плохо и страшно в самом конце вдруг всегда – и всё равно была счастливая развязка. Все хорошие: люди, звери... были обязательно, в конце концов, счастливы.
Но зато потом всегда он уже когда, повзрослев и встречаясь по жизни с разными её ситуациями, впоследствии почему-то лишний раз убеждался в том наперекор своим желаниям что жизнь, однако, совсем – не сказка. Он попытался улыбнуться ей, но улыбка получилась какая-то вымученная зажатая или вообще, если быть точнее – мёртвая. И матушка, увидев её и приняв всё снова чрезмерно близко как всегда наворачивая своих призрачных страхов в той или иной степени, протянула к нему свои руки, куда он безвольно приник. И она, обнимая его и гладя по голове точно-точно так же как в детстве, и при этом при всём проговорила ему знакомые – до мозга костей – слова, которые ясно и чётко ему объяснили о том, о чём он сам до сих пор не решался – даже подумать. Теперь он знал совершенно точно, что как бы ему не было сейчас сделать это трудно он просто даже обязан уже сейчас повиниться перед матушкой в своих грехах. Да! она должна знать что он – душегуб и убийца! * * *
Стоит ли, много тратить времени на то чтобы в подробностях пересказывать о том, как Геннадий Николаевич дождавшись «своего» утра наконец-таки как он и собирался поступить – выражаясь его же термином – то есть «обстряпывать» новое предстоящее ему дельце. По встречи переговорив с некоей Надеждой Константиновной по поводу предоставления ему весьма выгодной работы или халтурки, на которую он уже тут же возложил огромные надежды. По-пионерски готовый к любым трудовым подвигам, а так же к действиям в любых условиях – выполняя ту или иную задачу. Ещё всё-таки не поставленную даже перед ним. Совершенно ещё не зная мало-мальски самой сути как таковой. Он уже строил – великие планы! Господи, в самом деле, как ребёнок! Ибо обещанная халтурка лишь пока сулила или вернее обещала опять же только, по словам нового знакомого пьяницы якобы получения в итоге каких-то там баснословных денег, которые должны ему будут помочь воспроизвести его паспорт.
Трудно сейчас сказать какие сложности могут вообще возникнуть при данных обстоятельствах. Кроме основных как таковых, например: каким же образом не имея никакой, абсолютно никакой регистрации (не говоря уже о жилплощади) – это можно выполнить. Его как такового как индивидуума или личности – в виде человека! – по сути, теперь в течение уже нескольких лет не то что уже нет в числе проживающих, а как бы даже – вообще не существует в этой стране. (Кстати у нас даже умерший должен иметь какое-нибудь свидетельство, подтверждающее его такое скорбное состояние!) А Геннадия Николаевича официально – просто-напросто нет! Хотя чем бес не шутит в такой-то вот «мутной воде». (Какой была ситуация в стране.) Наоборот порой на некоторые действия открываются зачастую такие необычайно широчайшие возможности! То есть может возникнуть интересная вероятность – будто бы даже «воскреснуть».
Однако всё-таки каким-то образом он ведь предполагал, получив деньги непременно суметь решить столь щепетильный и очень важный для любого современного человека вопрос. Не имея для этого не то чтобы каких-то перспектив, а как говорят поднаторевшие люди в таких делах: нет даже элементарной «лохматой руки» или что-то там ещё – в таком же роде. Я может быть, не совсем даже правильно выражаюсь-то. Хотя, что тут из себя корчить невинного барашка? Кому надо тот уже давно сообразил о чём – это я тут вообще пытаюсь выразиться или распрягаюсь. А в принципе это, скорее всего уже и не наше дело: есть ли у него там «лохматая» какая-то рука – нет ли... В конце-то концов, может он даже и знает: какую и где руку надо своевременно «полохматить» или «подмазать». Может он вообще лучше всех нас во всём этом разбирается? В чём я, конечно, посмею себе немножко засомневаться. Но суть-то не в том, что, мол, для этого необходимо где-то каких-то иметь знакомых. Каковых по молодости лет (то есть когда действительно мог) он не приобрёл, ибо был в этом отношении довольно-таки не дальнозорок или чересчур может быть даже ветреный. Но, собственно говоря, кто знает – кто знает, может он уже теперь обзавёлся какими-нибудь новыми навыками или даже набрался опыта какого-то там для этого. Кто знает? Поживём – увидим.
Хотелось бы вот только добавить, так как в то время ещё очень было актуально (как в принципе и сейчас) выражение: «Без бумажки ты – какашка, а с бумажкой – человек». Так что этот вопрос действительно возможен на «повестке дня». Хотя я как-то сомневаюсь, что с решением только одного – этого вопроса другие, мол, автоматически отпадут. Обычно – знаю по опыту – их только прибавляется.
Как-то так нынче получается, что действительно человек не то чтобы совсем уж без паспорта, а даже и без обычной-то в нём регистрации то бишь по-простонародному без (так сказать) прописки и то уже не имеет многих прав. Не только не имеет многих прав присущих для всех живых людей на этой планете или даже если всё-таки быть более точным: абсолютно! не имеет никаких прав.
Поэтому было бы вполне резонным тотчас переместиться в центр города, где можно понаблюдать там за тем же капитаном Марочкиным который только что вышел из здания городского управления внутренних дел, куда его судьба соизволила «засунуть» в связи с его профессиональной деятельностью. Куда он был вызван и где он только что получил от вышестоящего начальства: сначала за что-то нагоняй – потом тут же за что-то благодарность. И вот теперь он не торопливо шёл вдоль главного проспекта в сторону своего района, а точнее к зданию «своего» РОВД просто решив – малость прогуляться.
Проходя мимо рекламных щитов в глубочайшей задумчивости, он как бы ненароком совершенно бесцельно пошарил глазами от мнимого безделья по выставленным на всеобщее обозрение объявлениям. Это им было сделано непроизвольно, чисто механически в поисках чего-нибудь того что в конце концов его могло бы – хоть как-то – вывести из тяжелейшей депрессии.
Капитан вдруг уткнулся глазами в написанную достаточно аккуратненько белой масленой краской на тёмном фоне железобетонной плиты основания – фразу. Она была выведена сразу видно рукой взрослого человека и находилась в самом низу под объявлениями. Надпись крупными печатными буквами безапелляционно сообщала: «Милиция и чиновники – больше не нужны». Тут Александр Марочкин невольно призадумался, а собственно, почему милиция-то не нужна, автору сей фразы? Ладно, чиновники, те – действительно совершенно не дают людям спокойной жизни. Тут ничего он только – за! Но милиция? Ему даже жутко обидно как-то стало. Нет! всё-таки правда, почему и милиция-то кому-то вдруг стала не нужна? Когда кругом в стране такой-то хаос, кругом бесчинствует бандитизм! Тут он решительно не согласен с автором.
Но отойдя от этой надписи метров на сто и тем временем немного поразмыслив, он ужаснулся от посетивших его голову внезапных раздумий. А ведь и действительно, если честно-то говорить: порой, чем лучше-то, если даже и не хуже те же менты – тех же бандитов. Да порой прикрываясь законом и используя тот же закон в свою пользу (перевернув его зачастую с ног на голову) при вполне естественном первоначальном доверии к ним – эти пресловутые представители власти – такие иногда опять же пакости народу творят! Что народ, уже за помощью в каких-либо ситуациях скорее обратится к тем же бандитам, нежели пойдёт в милицию.
Кроме того – что там говорить, а нынешняя милиция, которая ещё как-то вроде бы почему-то существует, вообще по множеству причин бездействует, когда не делает вреда. Те же бандиты бывают технически оснащены, гораздо лучше вооружены, да и никакие бумажные волокиты – их особо не утруждают и не сковывают. Никаких тебе показателей; никаких тебе лишений премий. А тут крутишься – вертишься и всё понапрасну. Отбили ему: не только следовательский нюх, азарт и тягу к какой-нибудь карьере, но и вообще желание жить.
Так шёл и с некоторым отчаянием в душе рассуждал про себя оперуполномоченный капитан милиции Александр Марочкин. Весь патриотизм и служебный пыл его высыпался наружу через его же протёртые до дыр на заднице и коленях брюки. Поэтому он плюнет сейчас на всё и пойдёт к соседу по лестничной площадке – давнишним корешком Петром и «квакнут они с ним на пару бутылочку водки». А потом пойдёт он домой спать и наконец, отоспится на тысячу лет вперёд. Зоя опять в больнице вторую неделю лежит... Спиногрызы теперь наверняка гуляют... Хоть он несколько и привык их так называть, но это совсем не значит, что он их нисколько не любит. А любя-то, как только не наречёшь!
Татьяна Ивановна, точно следуя инструкциям Пётра Николаевича, встретилась (вернее тот сам пришёл) с представителем (всё с тем же молодым человеком, что приходил давеча с компанией) той же бандитской группировки, которая им, собственно говоря, и предложила свои услуги. Познакомилась с ним так сказать поближе на условиях чисто деловых отношений и с полной договорённостью о конкретных сроках и выплатах им как охранной теперь уже организации некой суммы денежных средств. Они согласовались и во многом достаточно точно условились. Я, в общем-то, не знаю всех тех тонкостей да мне собственно и не надо их знать – крепче спать буду. Знаю только что в случае «наезда» на фабрику какой-либо аналогичной местной или «залётной» бригадой – у них были определённые и конкретные на такой случай весьма чёткие ориентиры. Впоследствии Татьяна Ивановна в отличие от первого своего впечатления по поводу этих энергичных парней была теперь напротив, безусловно, даже довольна. Она даже как-то чувствовала себя теперь увереннее и гораздо вольготнее, нежели ранее. Со временем у неё, поэтому поводу появилась какая-то даже своеобразная гордость что ли... Так как она по каким-то своим уже «тайным» каналам узнала якобы именно данная теперь уже как бы «ихняя» бандитская группировка, оказывается, пользуется огромным авторитетом. И не только в этом городе, но и среди других подобных ей, причём на всероссийском уровне полулегальных организованных преступных группировок. А позже – когда начались всякие вдобавок войны между такими группировками; когда то там то сям стали: то взрываться в дорогих иномарках, то кое-кто выпадать совсем ни, кстати, из окон или балконов, то расстреливаться неожиданно и прилюдно... она вовсе пришла к выводу что они очень даже своевременно обзавелись подобной «крышей».
Правительство страны в свою очередь тоже по-своему занималось воплощением в жизнь государственных идей. Почти убедительно это делалось. И прежде всего это делалось первым лицом страны – президентом России Борисом Ельциным, который разъезжая тем временем по миру с каким-то непонятным ликованием восторгался тем временем «великими» достижениями демократии. Кстати, будучи сам частенько и открыто в нетрезвом состоянии. Позоря страну! Однажды тоже, кстати, дирижировал иностранным оркестром, когда надо было лучше бы дирижировать наведением порядка дома. Борис Николаевич всенародно, выступая по телевидению, раздавал направо и налево самостоятельность регионам России. А те почему-то боялись её брать; хоть он им и говорил: «Берите – сколько хотите!». Чуть ли не навязывая. Вот и получалось – брать-то боялись, но брали.
От того в каждом – каком бы то ни было – мало-мальски задрипанном регионе России появились аналогичные центру административные структуры. Появились всякие президенты (что можно было даже иной раз перепутать – кто же из них самый главный-то!). Ну и само собой: такие же халяву любящие депутатские сборища. В полном своём блеске! (Что в принципе и сейчас без изменений). Если порой и бывали из центра вполне толковые рекомендации или же даже попытки руководства. Например: всячески поддерживать или даже поощрять малый и средний бизнесы. Но на местах зачастую почему-то местные «царьки» предпочитали по личному усмотрению наоборот: либо препятствовать развитию таковых, а то и вовсе душить их. То есть все прекрасные начинания центра, почти всегда находили негативный отклик на местах. Так было – так есть – и, наверное, всегда будет, пока существует государственность. Бардак полнейший!
Я не то чтобы сейчас умышленно вроде как игнорирую своё повествование о дальнейшей судьбе Геннадия Николаевича. Вроде как преднамеренно отдаляю о нём речь. Конечно, вы как любой вполне проницательный читатель уже наверняка догадались какую халтурку ненароком, а, может быть, и специально подкинуть соизволил ему новый его товарищ и пьяница Владимир. Не буду утверждать, что там вообще его или какого-то другого подобного ему человека уже, несомненно, даже ждали, приглядывали. Однако попробую вас заверить, а то ведь вполне можете подумать что, мол, исписался дядя Гера и теперь сам толком не ведает, куда и как – тотчас повести свой рассказ и вот, мол, крутит-вертит, время выгадывает... Ан вот нет! Там-то как раз – до теперешних строк – было всё чётко. Там уже как говорится давно всё на мази – так на мази что вероятно уже пора произойти какому-то ни есть даже сбою.
Налаженный и уже неоднократно проверенный механизм работает безукоризненно. Только, как известно любой механизм состоит из разнообразных деталей, которые в совокупности своих действий и совершают ту или иную функцию, изначально возложенную в целом на этот механизм. Но порой стоит только одной – подчас малюсенькой – совершенно незначительной детальке этого само собой всенепременно сложного механизма поломаться или как-то износиться и... всё! Либо для дальнейшей работы агрегата нужна новая деталь, которую срочно заменяют при соответствующем ремонте; либо уже в зависимости от важности таковой детали порой даже полностью приходиться избавляться от сломавшегося – самого механизма.
Так вот – как раз – тут и случилась такая ситуация что подошла очередь к довольно-таки интересной развязке. Можно очень долго рассуждать о принципах, морали, нравах и других, безусловно, важных аспектах общепризнанных всечеловеческих ценностей. Но любому, пожалуй, известно, что, сколько не говори – сколько не обсуждай эту тему, а всё равно как должно было произойти, так и произойдёт в полной мере. Тут – много сразу отыщется умных людей – твёрдо владеющих своим мнением. Ну что сказать? Порой с ними не поспоришь... * * *[/size]
Таким образом, опустив некоторые малозначительные подробности, касающиеся непосредственно переговоров-разговоров с Надеждой Константиновной, которая на поверку оказалась довольно-таки молоденькой особой вообще почти что девчонкой; а затем и другой встречей и снова-таки переговорами-разговорами лишь теперь с таким же по возрасту своему только мальчишкой, но довольно-таки въедливым и беспременно стоит к тому же ещё подметить чересчур нагловатым, кстати, совсем не по годам. С этого-то как раз-то я и продолжу своё дальнейшее повествование про Геннадия Николаевича. При всём при том пересуды все получались тривиально безрезультатными и при всём своём многословии практически малозначимыми в виду предлагаемой информации, ибо основывались в основном на конкретном обсуждении данного вопроса только непосредственно прямо на месте.
В связи с тем начну пожалуй сразу с того момента когда тот же молоденький парнишка в полном безмолвии за всю дорогу завёз его на своей тачке куда-то в лес. А именно к какой-то полу избушке или вернее даже полу сараю, но на редкость добротному, в чём Геннадий Николаевич вполне потом убедился, токмо гораздо позже оглядев его уже изнутри. Где вроде как он должен будет теперь расположиться до особых распоряжений. О чём «мальчик» ему только что, сообщил, и уже сам шустро выскочив из автомобиля, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу, в настоящее время ожидал его на улице. По дороге без каких-либо лишних вопросов явно для него была куплена в одном из придорожных магазинчиков шикарная семисотграммовая бутылка водки, да и так кое-что перекусить из некоторых без видимой причины навязанных весьма дорогих продуктов. Ген-Нику – эта халява показалась слишком дорогим удовольствием, а для вдумчивого Геннадия Николаевича не вполне уместным расточительством в данной ситуации. Тем более один он вообще никогда не любил пить, а тем более водку. Совершенно справедливо предположив, что этот юноша тоже вряд ли будет с ним угощаться этой водкой ну и само собой продуктами.
– Стой-ка, стой-ка! Дай-ка я, мля, ещё разок, понимашь, гляну на твою морду-лица, – живо проговорил молодой человек, не в первый раз разглядывая Геннадия Николаевича с ног до головы, когда тот вылез из машины. Теперь всё больше и больше уже будто бы как, убеждаясь в том, что найденный «сорняк» просто изумительно подходит по всем своим внешним параметрам для предстоящего мероприятия. Хоть и «мордаха чуток пропитая», но зато в основном гораздо больше плюсов. И самый главный плюс – это «безусловишно энтелегенешная видуха, а дальше всё обслюнявим»...
– Так-с дедуля, что я тебе могу сказать? А сказать, мля, я тебе буду только то, понимашь? что на первый взгляд, мля… ты вроде как подходишь... понимашь? подходишь!.. А как у тебя, дедуля, с артистными-то делами? Мне очень любопытошно так это сказать, мля, смогёшь ли ты. Понимашь? дедуля, полностью оправдать-то наши возможности, понимашь? Деньги-то отсмаркивать обеща... гм ... башляем-то пригожие, понимашь? а конгриндиент-то не всегда благонадёжным, мля, получатся... А ваще не парься, дедуля... Мы помагём, мля!
Молодого человека – мужчину лет двадцати двух – звали по официальным бумагам Николаем, а неофициально его «коллеги» почему-то величали «Шустриком». Он был невысокого роста, спортивного телосложения, говорят: самбист... каратист... и ещё там с цирком вроде бы каким-то боком что-то связанное. А Шустриком его видимо прозвали, прежде всего, за его весьма подвижный образ поведения. Он какой-то был, как на шарнирах был со всеми своими порой непредсказуемыми телодвижениями. Коля казалось во всех своих немногим кривляньях совершенно не тратил энергии. Хотя их было много и многие из них, бесспорно, казались лишними; все его движения, какими бы сложными они не были, давались ему с необычайной лёгкостью. А движения тела у него, вероятно, были таковыми: то ли от своих каких-то там чисто природных как бы врождённых может быть данных, а то ли от многолетних тренировок. В связи, с которыми они просто стали своего рода привычкой. По характеру-норову собственной натуры и именно поведению своему среди своих сверстников хоть он и слыл вроде как иной раз весельчаком, но на самом же деле по сути своего естества (при всей своей алчности) это была, может быть несколько своеобразная пусть хоть и во многом обыкновенная или уж даже совсем ординарная, но всё-таки вполне рядовая фигура. В нём до удивления сочетались, как положительные, так и саркастически отрицательные качества, а это значит, что он до личностных проблем был жутко противоречивым человеком.
Часто он и сам не знал, как он может поступить в тот или иной критический момент. Гораздо чаще Шустрик был: хоть и исполнял роль мелкой шестёрки человеком нескромно себялюбивым и, кроме того так противоречиво этому своему свойству всё-таки невероятно к тому же ещё и трусливым. Видимо в первую очередь эта трусливость-то и не позволяла, поскольку постольку ему «положительно» как-то определённо выделиться из толпы и оказаться в числе лидеров. Или может просто слишком «зелен» ещё пока был? Но, так или иначе, на данный момент, когда ему позвонила Надька, с которой Николай учился ещё в школе в параллельных классах, он принимал ванну. К сведению будет сказано: ещё там – в школьной кутерьме – у них в своё время возникало что-то такое типа любви. Ну а теперь у них на это была просто заблаговременная некая договорённость, в твёрдой валюте подкреплённая материальным интересом. Поэтому теперь он – уже через час – был у неё, быстро преодолев расстояние с одного края города до другого. (Он всегда всё делал быстро.) Особенно сейчас на своём-то хоть и слегка подержанном, но всё-таки отличном «БМВ».
– Ты понимашь? – дедуля, в чём заключатся твоя работёнка. А заключатся – понимашь? – она в том наперёд всего: то есть в твоих артистных данных, мля. Смотри! Понимашь? Сначала ты, выкопашь, где тебе скажут ямочку и очень даже глыбоку... Понимашь? Ну да ладнось! Это не проблема. Я думаю: струмент есть, ручонки у тебя тоже на месте... Понимашь? – тут он ещё раз мельком глянул на него как бы лишний раз, убеждаясь в этом, – Ну вот потом понимашь? Когда выкопашь и опять – когда тебе скажут, понимашь? Залезешь в неё, и мы тебя чуть-чуть прикопаем, мля. Причём так, понимашь? чтобы головёнка с мордочкой – наверху остались. Понимашь? Тока они чтобы из земли торчали. Мля! Понял, дедуля? Понимашь. Об чём – это я ваще речь-то толкаю.
– Понял, это стал быть как в кино «Белое солнце пустыни» – там ещё Саид был в песок закопан... Так? Тока на хрена?! – Во-во, в точку, клёвый фильмец. Понимашь, прям как обучающное пособие, мля... хе-хе... Слушай сюда! Мы, понимашь? там немного подкрасим тебя, кровью чуть-чуть обрызгаем, чтобы по-правдашнему выглядело. Понимашь? Потом – слушай сюда! Приведут одного «пингвина» – понимашь? – который на тебя любоваться станет, а ты! – понимашь? В свою очередь вот тут-то… Понимашь? Самое главное-то и начинается! Тут, ты должен будешь изображать человека, но не себя конечно! Понимашь? А с понтом ты богатый... хоть чуть-чуть напос... гм... побудешь в жизни богачом! Понимашь? С тебя типа чего-то требуют, а ты типа ни в какую... ничего типа не хочешь отдавать и – всё! Понимашь? Главное, чтобы эмоций – нервов! – побольше. Понял, дедуля?!
– Да, конечно, понял. Что тут не понимать-то... преступники вы все тут, стало быть! – Ну, понимашь, дедушка? Это уже, мля, не твоя проблемка. Твоё дело маленькое: отвизжать... оторать... Понимашь? И денежку получить... если конечно... А дальше? Всё! Вася – я снеслася... Понимашь? – А зачем закапывать-то? Вон к дереву привязали бы, да и инсценируй, сколько влезет... А закапывать-то зачем? – Ну, дедуля, и бестолковый же ты! Понимашь? Как ты не понимаешь что это всё для куражу – просто так надо, мля. Чтобы чел сильно спугнулся... обкакался... и долг сразу же отдал! Понимашь? Вот тупой же ты чувак... попадаются же такие... Тебе что – денег не нужно? – уматывай тады... – заключил он, а сам смотрит уже с некоторой опаской всё же типа: как бы и в самом деле не отказался, сволочь!
– Да! Пожалуй, не справлюсь я, уж чересчур вы тут усложнили всё. А я совсем не актёр; обделаетесь вы только со мной... И Геннадий Николаевич тут и вправду вроде как начал собираться уходить, он повернулся и уже было уверенно даже шагнул, но не тут-то было. Шустрик и в самом деле вполне соответствовал своему погонялу. У него в тот момент только глазки как-то шустренько вдруг забегали как-то: туда-сюда, быстро-быстро... Потом он вроде чуть так крутанулся и... всё! – дальше Геннадий Николаевич ничего уже и не помнит... Он очнулся теперь только запертым в сарае. Но даже руки не были связаны, да и это совершенно ни к чему потому как сарай был прочный – бревенчатый – ворота у него вообще по ходу дубовые. Топчан – и то спасибо – да табуретка, на которой стояла всё та же бутылка водки, добротная закуска и стакан. Была бы другая ситуация непременно бы Геннадий Николаевич воспользовался бы таким приятным гостеприимством, но только не сейчас.
Сейчас у него в голове чётко отпечатались все давешние слова этого молодчика. А больше всего запомнились всё-таки его глазки: такие подленькие, свинячьи маленькие, вездесуще шустренькие! И Геннадий Николаевич теперь только пытался чего-то сообразить, как бы уяснить чего-то себе. Он правильно разгадал обстановку. Да и надо быть просто совсем слепым чтобы не увидеть как этот пацан (кстати, при всей своей ушлости – отвратительный актёр!) чуть ли вот-вот и сам бы проболтался, что ясное дело – их конечная цель это умертвить его, но как?! – он пока этого ещё не знал. Да и какая тут собственно разница! здесь в таком-то его положении. Да и хватит дурака валять! Они же – даже несвязанного его – легохонько могут умертвить тысячью способами.
Ясно теперь одно – он в плену – даже собственно не в плену, а в «камере смертника!». Его определённо ждёт смерть и эти люди (или нелюди!) ни перед чем не остановятся. И это бесспорный факт! не требующий безотносительно никаких, абсолютно никаких доказательств – он покойник! Геннадий Николаевич не знал и даже предположить теперь не мог: сколько сейчас времени, какое время хотя бы суток – долго ли он был в отключке. Часов у него не было, в сарае совершенно отсутствовали: окна и даже какие-нибудь щели или хотя бы любые мельчайшие щёлки. Ничего похожего! Хорошо хоть свет ещё есть. И всё-таки водка – и он опять на неё тоскливо посмотрел.
На душе у Геннадия Николаевича было сейчас... Впрочем, мне тут даже и описывать-то его внутренние переживания я думаю совсем не к чему и так всё ясно. И он всё-таки настоятельно для себя теперь решил: «а что в конце концов-то между прочим пьяным и умирать-то будет легче, наверное, легче, а умирать так или иначе всё равно видимо придётся. Знать Богу так угодно». И он обречённо смахнул рукой. А затем без лишних осторожностей, теперь уже решительно заграбастав пятернёй бутылку сорвал с неё винтовую пробку и сразу же даже с запоздалой какой-то нелепой жадностью налил себе целый стакан по самый рубчик. Сразу видно, что хоть в этом-то они (эти подонки!) поступают не совсем по-свински с некоторым очевидно своим каким-то суеверным бандитским милосердием. Любому бедняге, а тем более перед смертью-то всё-таки весьма может оказаться уместным некий сервис: напоследок хорошенько выпить и так же – обязательно покушать. На сытый желудок любому некогда испытавшему определённое время гнетущей муки голода, наверное, всё-таки действительно и умирать-то должно, быть легче. Хотя, что он мелет – умирать в любом состоянии – хреново!
Тут он зажмурился и памятью убежал из этого сарая. Теперь он уже был там, на воле – со своею второю женой... Та была значительно моложе его – на целых пятнадцать лет и это действительно немаленькая разница в возрасте. Хотя, что такое возраст – это же состояние души, а душой он даже сейчас почему-то себя чувствует очень молодым. Как будто ему всего лишь тринадцать лет – не больше! Отрок, да и только! Как говорится: только жить начинает. Может поэтому даже ему порой бывает как-то уж слишком всё-таки так тяжело общаться с людьми особенно с взрослыми. Если это и так, то всё равно объяснить он своего такого ощущения ну никак не может – загадка смешная тут вытанцовывается, прям-таки какая-то!
Он тогда только диссертацию защитил, только-только можно сказать профессором стал. Только как говориться: наконец человеком себя почувствовал. А он всю жизнь можно сказать об этом будто бы даже подсознательно, что ли мечтал с самого юного детства, не распространяясь лишнего об этом ни перед кем. И даже как-то своё вообще всякое произвольное благополучие он как бы с этим невольно связывал. И вот тут-то она ему как по небесному заказу и повстречалась: лёгкая, какая-то мимолётная, какая-то неземная что ли. Что-то в ней было такое, от чего хотелось почему-то всегда как-то быть у неё на виду. Вспомнил сейчас он её – тогда идущей ему на встречу, нет, даже несколько скорее летящей походкой приближающейся к нему – они ещё тогда и не знали вовсе друг друга. А она шла-плыла-летела: во что-то своё мыслями погружённая и радостно улыбалась – наивно и чисто – как замечательный такой ребёнок. Он впервые за много-много лет был влюблён, влюблён даже как-то по-новому и ему в то время показалось, что до этого самого случая он никогда никого – вот так вот! – по-настоящему и не любил. Даже Лизаньку с Андрюшей... Но сейчас это было уже прошлым и ему даже как-то совестно теперь перед памятью умерших – родных и дорогих его сердцу людей...
Единственно сейчас и он это прекрасно понимает, что Наташа никогда его не любила, да и не могла хотя бы в какой-то мере к тому же вовсе полюбить. По простой и основной черте своего характера, природе своей. В чём собственно и не была даже сколько-нибудь виновата. Поскольку любой человек, будучи в своё время единственным ребёнком в семье – всегда – независимо от правил и методов воспитания (кроме, пожалуй, явного издевательства над ним; но это уже другая история) обязательно на всю оставшуюся жизнь будет хоть немножко – хоть самую малость: чуть-чуть! – но обязательно эгоистом.
Наташа оказалась ни то чтобы не исключением. Она оказалась несомненно абсолютным воплощением того эгоизма который только могла бы в себя впитать с молоком матери прелестная девочка. И родители-то у неё были на редкость – добрые и отзывчивые. Как могло такое случиться? Хочется прямо подчас задать тому, кто свыше такой вопрос: почему Наташенька стала такой страшной эгоисткой?! Самое главное, что этим людям бесполезно чего-нибудь объяснять, говорить, доказывать. Просто выходит так, что за всё время своего произрастания они настолько с малых лет привыкают к тому, что всё в семье (а значит порой и в мире) существует исключительно только ради них, что привыкать к обратному, а уж тем более прийти к разумному добродетельному выводу: либо у них не остаётся времени, либо вообще уже не получается. Только живя в семье, где много детей – очень редко может такое произойти, что вырастишь эгоистом. Так что родители, не утруждающие себя многодетством, по меньшей мере, обрекают заранее своё любимое чадо к психологическому уродству, а в таком случае и к несчастью.
Да! Наташа всегда – каждый Божий день – совершенно была несчастна. Это проявилось для Геннадия Николаевича гораздо позже. Всего – чего она хотела, конечно же, уже после того как они поженились он на свою профессорскую зарплату естественно не мог ей обеспечить. Ей, по меньшей мере, надо было родиться одиноким ребёнком в семье Рокфеллеров. Запросы всегда были велики, сказочно непредсказуемы и кроме того милая Наташенька весьма умела экономно расточать свои капризы, но очень надоедливо! – и с наименьшими затратами для себя используя их, получать своё. Однако как бы Геннадий Николаевич не любил бы её – как бы ею не дорожил – всё равно и это он обстоятельно понял только лишь сейчас: он был, безусловно, просто обречён, потерять её. Что собственно и произошло. Только опять же произошло-то это не сразу: сначала он залез в неимоверные долги – вернее нет! сначала он тратил все деньги исключительно на неё – сам ходил, а бы как. Подспудным к тому же ещё несчастьем оказалось: её нежелание рожать детей – да что там! – у неё совершенно отсутствовал материнский инстинкт.
Наташенька очень любила свою прекрасную фигурку вместе со смазливым личиком и обожала постоянно их обстоятельно наряжать как боготворимую куколку в разные шикарные и обязательно последнего – шика моды! – вещами. Она просто как сумасшедшая обожала всякие мелочи: шляпки, тапочки, сумочки, блузочки, трусики, туфельки и т.д., и т.п. до бесконечности. Причём скажу только для маленького примера: одних туфелек у неё было пар – так числом, оканчивающимся на – …цать... «Коробочка» – да и только! Это ещё не считая её искренней любви к вещам всякого рода дорогущим, которые купить-то можно было: либо с огромной переплатой в специализированном магазине типа «берёзка», либо по величайшему её какому-то знакомству, но тоже, разумеется, с бешеной переплатой. К таковым относились: прежде всего, норковые шубки, соболиные шапки, моднючие меховые варежки... и опять и т.д., и т.п. Кроме того хоть и выбор в ювелирных магазинах был огромен разнообразных изделий, а они же в конце концов – такие дорогие! – сами по себе всякие эти золотые украшения. И почему-то, которые по закону подлости невероятно часто и порой до жутчайшей обиды с необычайной лёгкостью ею терялись как... у Маши-растеряши!
Так вот после всего этого, когда он по всем своим возможностям влез уже в наижутчайшие долги. А отдавать, собственно говоря, было не только нечем, но и любимой женщине абсолютно можно сказать больной до всяких давно даже уже совершенно ненадобных вещей – требовались до истерик новые другие траты денег. Вот тут-то он запаниковал. Потому как его давно уставшие ждать возврата своих денег кредиторы (а долги, между прочим, незаметно для него почему-то выросли до неимоверных астрономической специфики размеров) явно опасаясь подвоха, те уже натравили на него самих, что ни на есть бандитов. А те! его просто-напросто ещё к тому же поставили на «счётчик» с неимоверно безжалостными процентами. Пока он разбирался со всеми этими проблемами, а при всём при этом ему ещё предстоял теперь квартирный обмен на меньшую жилплощадь. Тут-то вот как раз и случилось познакомиться с теми жуликами-риэлторами (о том, что те прохвосты он, разумеется, узнал уже потом, когда потерял всё) и тут всё закрутилось-завертелось...
Наташенька поначалу просто как бы растерялась, немало приуныла, а потом как-то вдруг однажды неожиданно попрощалась – в слезах и угрызениях – с ним навсегда. То есть, в конце концов, вымолив развода неизвестным курсом вообще испарилась... Потом ходили, правда какие-то там слухи что она – якобы кто-то видел – садилась в очень дорогую иномарку типа «Мерседес», но и только.
Даже сейчас, понимая всю подлость с её стороны, она была дорога ему и, вспоминая её часто просящую наивно-невинную улыбку, его сжигала тоска даже сейчас, когда смерть за этими дубовыми воротами уже ждала его. Всё равно он желал бы сейчас хотя бы напоследок увидеть Наташеньку. Он посмотрел на стакан с водкой, который приготовил для себя давеча, потянулся за ним... но тут вдруг загремел замок... грохнул, упав засов... и в помещение вошёл здоровенный красивый (как ему тогда показалось) с атлетической фигурой молодой человек. Геннадий Николаевич всколыхнувшись, встал как бы в ожидании чего-то страшного и немного растерялся, спрятав по-детски почему-то руки за спину, смотрел теперь затаив дыхание на мужчину. У него в этот момент вообще как бы пропала любая способность: думать, анализировать или хотя бы более менее осмысленно рассуждать в собственных мозгах. Ноль – абсолютный ноль! Даже двигаться телом, как бы шевельнуться и переместиться им теперь почему-то не мог как парализованный. И только страх потихонечку вероломно подкрадывался, даже уже не подкрадывался, а мерзостно неприятно щекоча плоть сначала где-то в ступнях. Но затем, поднимаясь жгучими мурашками постепенно – пробежав холодком по коленям – всё выше и выше обретая уже леденящую остроту, наконец, пробрался через шею туда в мозг, где и начал свой титанический разрушающий труд.
Геннадий Николаевич вспотел, но внешне совершенно не выказал своего страха. Он почему-то теперь смотрел на мужчину во все глаза, пытаясь как бы понять к чему этот визит. – Здравствуйте! Это, вы, тот дедуля, который хочет сразу много заработать денег? – вдруг спросил мужчина, нагло и открыто разглядывая его сквозь едкую улыбку как некую вещь, выставленную на продажу. Геннадий Николаевич упорно молчал. Не потому что боялся. Со страхом он наоборот постепенно как раз начинал справляться. А ему просто как нарочно, как бы даже назло не хотелось лишний раз говорить, ибо чувствовал, что слегка мелко дрожащая невольно челюсть, если он её откроет, однозначно не даст ему достойно вести беседу. Поэтому он молчал.
– Дедушка, а как вас хоть звать-величать-то? – вроде как, удовлетворившись предлагаемым товаром, снова пробасил пришелец. – Геннадий Николаевич. (Сквозь зубы процедил он) – Вот и замечательно... – пробурчал пришелец, горестно вздохнув и как бы тут же задумавшись о чём-то своём. Сначала как бы полностью погрузившись в какую-то глубокую целую ямищу тяжёлых раздумий и при этом отрешённо глядя куда-то в пустоту, как показалось Геннадию Николаевичу. А потом всё-таки тут же, как бы уже встрепенувшись и наконец, вроде как, вылезая даже от туда, а вылезши! – чего-то, наконец, решил для себя уже. Вроде как само собой, решившись на что-то совсем капитальное, что только что – как бы вообще тока только что вспомнил, что об этом оказывается давно уже собирался у кого-то спросить... тяжело переместив пустой и в то же время совсем не бессмысленный, но и никак всё-таки необъяснимый свой «свинцовый» взгляд ему прямо в глаза…
– Геннадий Николаевич, вы, мне вот что скажите... Вы, верите в Бога? – спросил мужчина совсем как-то – вдруг! – неуместно (такого вопроса Геннадий Николаевич совершенно даже предположить не мог!). Тот стоял перед ним, как бывало нередко стояли раньше перед ним студенты, не знающие чего отвечать по заданной теме. Профессор не видел, не чувствовал в нём почему-то врага или такого вообще в нём человека, от которого надо опасаться какой-нибудь неординарной и не здравомыслящей выходки. Но всё равно – он бы сам с удовольствием теперь задал бы свой – единственный вопрос. Тут его внимание привлёк перстень на руке этого человека. Великолепная золотая печатка с изображением, бросающимся прямо в глаза оскалившегося волка. Некоторое время было абсолютно тихо. Казалось, что сейчас должен быть слышен даже стук их сердец. Подавляющая или даже скорее всего разительно угнетающая теперь тишина резала слух Геннадия Николаевича. И совершенно вдруг ни с того ни с сего как будто вот только-только сейчас что-то похожее на то что как будто бы его укусило! – и укусив прямо в самое сердце совсем не причинило ему ни зла ни боли какой-то там, а скорее это было как бы вроде использования дефибратора при реанимации остановившегося сердца. Тут он даже сразу как-то встрепенулся. Его будто осенило! Ему как бы дан был толчок!
– Бог?! Вы, молодой человек, хотите узнать, Кто Такой – Бог... так слушайте! Геннадий Николаевич медленно заговорил. Сначала ему совершенно как бы отстранённому от реальности показалось, что это кто-то другой – сидящий там где-то внутри его – заговорил самостоятельно вне зависимости от него. Но слова лились, и ему как бы некогда было теперь выяснять всех туманных тонкостей этой ситуации; некогда сейчас уже разбираться... * * *
Она стояла в вестибюле и ждала его: о чём он её и попросил. Там в глубине помещения где-то за этими смешными побрякушечками и висюльками над входом в зал в мерцании разноцветных огней вовсю продолжал играть музыкальный ансамбль. Люди, в полумраке копошились и кривлялись как марионетки. Дивный вечер ещё был в самом разгаре. Да! весьма своеобразный человек – этот новый её знакомый. Такой солидный представительный и дружелюбный Кирилл Антонович (для неё как он сказал: можно просто Кирилл). С каким глубочайшим почтением многие к нему здесь обращаются. Некоторые прямо-таки даже лебезят перед ним. Угодливо заискивают, видимо уважают его сильно. Кто интересно он такой? Как приятно и своевременно было с ним познакомиться, а уж тем более подружиться. Если это правда что о нём говорила ей сегодня Генриетта то... она даже подумала: а может это судьба? Но тут её вдруг отвлёк от её мечтаний и грёз полупьяный немного резковатый разговор двух весьма респектабельных на вид молодых парней, которые видимо только что вышли из-за стола, чтобы здесь покурить, и случайно видимо вынесли сюда свой застольный диспут.
– Ты представляешь, Боря? Какую он сумму стервец запросил... – тут он как бы ни желая, чтобы кто-нибудь посторонний услышал их чаяния немного полуслепо пошарил слегка осоловелыми глазами по сторонам. Затем вполне удовлетворившись отсутствием около них кого бы то ни было могущего подслушать, а в вестибюле вообще было пусто и только лишь несколько поодаль, от них стояла сама Татьяна Ивановна, не представляющая из себя, как тому видно показалось ничего опасного. Тем не менее, он всё равно злобно шепнул своему товарищу действительно видимо уж совсем какую-то конфиденциальную цифру на ушко от чего тот в состоянии явного изумления (аж чуть-чуть присвистнув) покачал осуждающе головой. А этот с ожесточением в голосе продолжал уже вслух:
– Вот так вот, Боря, надо «бабки-то» делать! Я – за эту сумму год пахать должен, а он – сволочь – за одну свою резолюцию столько просит. Ведь знает скотина, что если мне нужна эта грёбанная аренда, я выложу ему эту сумму. А главное была бы она его – хотя бы личная – его площадь-то, а то ведь государственная площадь-то! Знает стервец, что всё равно она мне нужна, а значит дам я ему на лапу – всю сумму – до копеечки выложу. Даже ежели сам без штанов останусь, а всё равно выложу! А ведь там ещё и официальная ежегодная плата есть... Так и готовы мрази всё до последнего забрать... так вот и думай Боря!
– Да! Петя, так оно и будет... А что ты хотел? У нас всегда к власти одни подонки лезут! Зря всё-таки наши предки себе на свою шею варягов из-за моря посадили, чтобы они правили имя. Ведь жили же до этого безо всякого государственного устройства. Жили, не тужили и вопросы как-то свои решали. И не всегда же методом ограбления друг дружки... Нет! им надо было обязательно кого-то посадить себе на шею – на горб! А самое главное эту государственную систему, – и он раздражённо подкрепил свои слова шлепками раскрытой ладошкой по своей же шее состряпав при этом на лице недовольную гримасу, – нет, Петя, мы-то конечно вряд ли уже доживём, но вот – гадом буду! – лет этак через сто не будет никаких государств. А то – вообще-то может быть даже и совсем скоро. И будут тогда люди жить: спокойно и радостно... сами себя кормить будут... и обеспечивать во всём. Поверь мне!
Татьяна Ивановна дальше уже не могла подслушать беседы, так как появился Кирилл Антонович. Причём тот грациозно кружась и одиноко вальсируя, элегантно нёс в своей руке великолепную розу (где он её тут мог сейчас взять???). Подошёл или скорее всё-таки плавно подплыл, и разлюбезнейше поклонившись и даже исполнив всё так же с безупречной грацией реверанс, в том же поклоне покорно склонил пред ней свою с модной причёской голову брюнета. Он торжественно протянул ей цветок и поэтично проговорил: – Мадам!.. Я весь у ваших ног... Хотите, я рассыплюсь в бисер?..
Она, слегка покраснев от удовольствия – польстившись его поступком и словами, приняла из его руки розу и с улыбкой смущения, но и не без апломба проворковала: – О, Кирилл Антонович, – тут она совершенно нарочно так к нему обратилась, – где вы отыскали такую прелесть?.. Ой! Право, вы, меня избалуете... Кирилл Антонович. – Баловать прекрасную даму как вы, дорогая Татьяна Ивановна, не только ужасно хочется, но и необычайно приятно к вашему сведению будет сказано. Ну что, вы, принимаете моё скромное приглашение?.. Или всё-таки собираетесь уничтожить меня?! Низвергнуть ниц, затоптать, стереть с лица земли своим жесточайшим отказом. Вы, моя добрая фея – колдунья! – вы очаровали меня, захватили в плен мою душу... О, прошу вас, помилосердствуйте, не покидайте, не оставляйте меня в одиночестве! Иначе сделаете меня самым-самым несчастным человеком в мире! Вы убьёте меня своим отказом и я – паду к вашим ножкам бездыханный... – Да! я согласна, но только у меня есть одно – но... – Я у ваших ног! Я впитываю каждое ваше слово как воздух!.. Как живительный нектар для моей души!.. Я раб ваш навеки... – Я простите в том смысле, чтобы не было с вашей стороны никаких так сказать неожиданностей... В смысле каких-нибудь непозволительных приставаний... глупого какого-нибудь уговаривания... Ну, вы, надеюсь, понимаете меня, понимаете о чём – это я? – О, Татьяна Ивановна, да за кого же вы меня держите? За гадкого червяка?.. Подонка?! ИЗВЕРГА!!! Ваше любое слово – закон! Я раб ваш... Ныне присно и во веки веков...
До этого мы как-то ещё не касались достаточно близко семьи Татьяны Ивановны. Мы старались вообще как-то обходить её стороной. А тем временем, между прочим, там много произошло все различных несколько шокирующих любого добропорядочного семьянина событий. Мы рассматривали, но и то лишь краем глаза как говорится её, то есть исключительно рабочую обстановку. Её так сказать карьерный рост – головокружительный! – для обычной женщины где-то средней руки в России. Да и посудите сами: замужняя и энергичная, честный человек и красавица, бывшая спортсменка, комсомолка, ныне мать двоих малолетних детей. (Учеников первого и второго классов.) А значит женщина – соответственно относительно ещё молодая в самом как говорится соку, причём весьма миловидной внешности со среднетехническим образованием. Правда, по совершенно другому профилю, но это как видите по ситуации неважно. Она уже можно сказать директор, она более того – что значительно главнее – собственница! Да и состоит-то в штате фабрики директором так: как говорится – на всякий случай. «...Мало ли чего может завтра произойти в нашей совершенно непредсказуемой стране на политической арене!..». Так ей, во всяком случае, объяснил Пётр Николаевич, а ему она единственно кому доверяла. Он ей так и говорил: «...пока всё так шатко...»
До нынешнего дня, мы определённо считали или даже были уверенны, что как раз в семье-то у Татьяны Ивановны непременно всё очень и очень даже хорошо, то есть тыл у неё не иначе как отменный. Собственно говоря, так оно и было – пока наша Татьяна Ивановна «пугалась собственной тени» при новом своём таком положении, то есть вела себя тихо скромно и не выпячивалась. В принципе, ничего такого уж чрезмерно страшного она конечно тоже не натворила, но вот, пожалуй, если только успехи в бизнесе сильно прогрессирующие за последнее время до невозможности в ней «опьянили» её амбиции. Она слишком стала о себе непозволительно высокого мнения наверное даже больше чем того следовало бы. Донельзя чуть ли завысив планку своего статуса, конечно же, только в своих глазах. Иначе говоря – зазналась. Наша Танечка с лёгких и частых комплементов, звучавших нередко в её адрес от подчинённых мужчин, которые прямо-таки теперь осыпали её ими ежедневно! Да и не только подчинённых, а и вообще просто знакомых мужчин и даже совсем незнакомых. Кстати как-то уж дюже легко и скоро привыкнув к ним, основательно разбаловалась этаким вниманием к собственной персоне – головушка её закружилась! А, кроме того, она, как-то необычайно сойдясь с новыми подружками (ниоткуда возьмись взявшимися) чрезвычайно увлеклась модой, стала шикарно с безукоризненным вкусом одеваться, нередко приобретать себе очень дорогие вещи.… В принципе, а чего бы – и нет! – коли денег уйма...
Подружки показушно восхищались её внешними данными, которые в принципе и в самом деле были от природы отменными, но ставшие теперь ещё более заметными – более блистательными что ли! Хотя и восхищались-то как-то неестественно, скорее притворно. Чаще несколько грубовато или даже вовсе не умеючи льстиво и как бы с завистью подчас подыгрывая ей, «подмасливаясь» под добрую ручку. Между тем почти ей внушали её изысканность и необычайную талантливость, а то порой даже не пренебрегали в открыто льстивой форме, накручивать ей и её гениальность. Глядя же на её мужа, несколько куксясь и морща свои носики – чуть ли ни открыто – нашёптывали с заговорщическим видом, что Коля её – совсем ей не пара. Дескать, они вообще друг другу не подходят; мол, ты Танечка – птица белая гордая порхающая высоко и красиво. Тебе, мол, нужен такой же, как и ты сама – мужчина, мужчина – «орёл». А это, мол, что за супруг такой? – сморчок какой-то, – да и только! Таня и действительно немножко попуталась, посчитав уже своего Колю недостойным и впрямь для неё как «контингент». Поначалу, правда, её, их речи сильно раздражали, но постепенно она начала как-то даже присматриваться к себе и Коле, сравнивая как бы, а, в конце концов, и прислушиваться начала к ним. Особенно когда заимела новёхонький красненький «Опель» и тем более, когда очень скоро сдав на водительские права, уверенно села сама за руль.
До этих пор я умышленно не касался её второй половины, даже хотел, как бы вообще про него сначала умолчать. Дескать, замужем – и замужем соответственно есть муж – и всё! но не тут-то было... Муж её был довольно-таки простой мужчина на два года старше её: не сказать что, мол, красавец, но и не сказать, конечно, ничего про него и плохого. По характеру поведения своему или по внешнему, к примеру, «необстоятельному» облику со стороны, коль глянуть: так чисто русский мужик – добрейшей души человек. Обыкновенный слесарь-сантехник из местного ЖЭУ. Никаких повышенных амбиций. В меру культурен, имеет характерные для слесаря-сантехника вредные привычки. Хотя и в значительно даже меньшей степени типического. Такие же у него: ни лучше, ни хуже – друзья. В общем, всё как обычно – как собственно и полагалось ещё в недавних советских семьях. Супруг же Коля со своим вполне опять же обычным мировоззрением: не рвался ни к звёздам, ни к большим деньгам, ни тем более к славе. Он и прожил бы вот так вот всю жизнь: тихо и спокойно, но при всех своих этих преимуществах и недостатках он весьма хорошо уживался со своими принципами и возможностями, будучи на редкость самодостаточным.
А вообще вот если взять и спросить о нём среди его же друзей-товарищей: дескать, что же представляет собой ваш Коля-то? Ответ будет однозначным. Причём при любом их состоянии трезвости или нетрезвости: отличный мужик! Наверное, он и в самом деле был таковой. Известно и вполне достоверно, что Татьяна была серьёзно в него влюблена ещё со школы, особенно до замужества и поначалу их совместной семейной жизни. Почему? Да кто его знает?.. Ей, наверное, всё-таки видней! Да собственно и сейчас если бы только не щебетание новоиспечённых подружек так бы и жили бы они потихоньку-полегоньку вместе до конца своих дней.
Как Коля относился к её необычайной карьере? Наверное, нормально... а как ещё должен относиться нормальный человек к делам такого рода, когда вопрос касается достатка? Может быть, у него и были какие-нибудь тайные мыслишки, но он ими ни с кем не делился, кроме своих может быть друзей конечно. Но и те молчали как рыбы. При всём при этом – ему всё чаще приходилось дома исполнять роль домохозяйки и воспитателя детей. С чем научился вполне достойно справляться. Так как Татьяна Ивановна последние полгода дома бывала очень редко: повидать детей, да и переночевать иногда; а на работу Николай ходил чисто просто по привычке или типа того: ведь всё-таки надо было куда-то ходить.
Но совершенно недавно между ними произошла и уже не впервые – ссора. Раньше – хотя бы полгода назад – за восемь лет совместного проживания до этого вообще ничего подобного даже и не могло произойти, а теперь это прямо бросалось в глаза. Прежде всего, невозможно было не увидеть того как постепенно с нормального межсупружеского оптимально-лояльного тона в разговоре она перескочила вдруг на тон приказа. К, какому-никакому ну никак не мог привыкнуть, да и категорически с которым не хотел свыкаться её муж. Он ей поначалу вроде бы даже пытался различными способами это объяснить как-то, втолковать, но Татьяна Ивановна: то ли нарочно, а то ли и в самом деле не видела или не понимала очевидного; скорее всего, конечно же, второе. Она основательно изменилась за последнее время. Если раньше она всё-таки у него ещё спрашивалась и даже по обыкновению как бы отчитывалась перед ним: где была, куда ездила. Даже вкратце иногда делилась какими-нибудь новостями по работе. А теперь? Николай кроме денег, которые теперь имелись, безусловно, в изобилии, детей, домашних мероприятий по уборке квартиры с приготовлением для детей и себя пищи (чего тоже легко усвоил!) и, в конце концов, своей работы, где он по-настоящему теперь только отдыхал, ничего не видел. В самом деле, матриархат какой-то – да и только! Хотя я именно не понимаю и понимать не хочу: матриархат патриархат! – в чём и какая тут разница. В каждой семье давно всё это уже присутствует и, конечно же, в каждой семье по-своему.
Кроме того последнее время она часто стала приезжать на своём «Опеле» совсем неслабо поддатая. При этом обильно сверкая бриллиантами и золотом – увешанная в них с ног до головы, как новогодняя ёлка и даже совершенно не опасаясь никаких опасных последствий и случайностей. Милиция была куплена, бандиты тоже.
А вот в семье, в конце концов, дело вдруг перешло: от очередных ссор и скандальчиков до серьёзного разговора и даже уже о разводе. Николай ей вчера сделал последнее «китайское» (как она сообщила своей подружке Генриетте!) предупреждение. И теперь она была на очередном необходимом при её профессиональной деятельности банкете, где сегодня собрался разнопёрый контингент в шикарном по нынешним меркам ресторане «У реки Ганга». Этот вечер созвал их снова, чтобы тут порешать многие сугубо важные вопросы, а иначе говоря, блеснуть своими достижениями в бизнесе, какими-нибудь новыми необычайными приобретениями-покупками и, конечно же, сумасбродно повеселившись «надраться» алкоголем или... и покадриться.
Буквально давеча она была приглашена на танец «обалденным мужчиной» (по словам её подружки Генриетты) и они сразу же легко разговорились. Он вообще был очень забавный, интеллигентный и даже шикарный не только внешне, но и милый собеседник. Они совершенно даже можно сказать как-то сразу незаметно сдружились да и вёл он себя мало того что вежливо и даже с достоинством как настоящий джентльмен, но и вовсе даже без каких-либо там сальных намёков: на что-то там такое вроде как недозволенное с моральной точки зрения. А если всё-таки и позволял, то это звучало максимум – как шутка или некий комплемент ни к чему не обязывающий. Он пригласил её так сказать для дальнейшего проведения их весьма интересной беседы и тем более упрочнения их дружбы к себе за город в гости. На его «виллу» (как он сам выразился) куда собственно говоря, они в данный момент и направлялись, уже заранее договорившись на его роскошном «Мерседесе». Последней, конечно же, самой! последней модели – изъясняясь его словами. А её «Опель» они оставят пока здесь под присмотром патрульной милиции.
Когда они приехали в его загородный довольно-таки роскошный дом – средневековый замок! Она с воображением уже несколько напичканным такого рода вещами всё-таки всё равно была искренне ошарашена. Она была поражена и размахом и роскошью. Вряд ли кто из бывших советских граждан в то время вообще смог бы даже себе такое представить впрочем, если только посмотрев какой-нибудь американский фильм про миллиардеров. Это был райский уголок!
Давно откипели первые впечатления; обсуждено немало интересных тем; только что была начата вторая бутылка шампанского... Татьянин фужер так и стоял немного всего лишь пригубленный. И это в то время когда Кирилл Антонович не в пример ординарному своему состоянию сильно поднакачался шампанским и уже начинал терять контроль над собой (или было так в задумке?). Позволяя себе нет-нет, да и некую вольность в своём фривольном поведении. Вообще-то конечно мне надо было ещё раньше об этом сказать, да всё было как-то недосуг. Кирилл Антонович очень часто по своей горячей молодости допускал себе такие пикантности – то есть приглашать в свой загородный «дворец» хорошеньких барышень, которых непременно потом, всячески обхаживая, затаскивал обязательно в постель. В принципе, казалось бы, ничего тут особо предрассудительного-то и нет потому как мало ли как может проводить своё время – свободный в семейном плане, и, разумеется, от работы молодой человек, но...
Всё дело в том, что Кирилл Антонович был ещё тот «ходок» или проще говоря, жутким волокитой он был за слабым полом. У него было почти до, если можно так выразиться – спортивного азарта всё это и даже доходило до исключительного правила, чем больше он встречает сопротивление со стороны (с его слов) «объекта внимания» тем значительней разгорается и его похоть. А в способах достижения своей цели он никогда не гнушался. Кроме того – он был великолепный психолог женских сердец и это не только он сам так считал, а, пожалуй, наверное, и в самом деле так оно и было.
Сначала Татьяна Ивановна даже не придавала особого значения его некоторым действиям типа: стоя у неё за спиной и рассказывая какую-нибудь совершенно постороннюю историю, Кирилл Антонович поначалу позволял лишь лёгкие обнимания прикосновения руками к её телу в некоторых не совсем как бы дозволенных местах. Но позже, постепенно его действия доходили уже даже до наглого вполне прямого хватания рукой за грудь... и так далее. Первоначально она просто брала его руку своею рукой и аккуратно не возбуждая ещё в себе никаких пока обид просто-напросто отстраняла чересчур обнаглевшую руку. Сама же продолжала так сказать мирную беседу. Но потом его поступки совсем стали открыто-наглыми. Он уже практически начинал обычную любовную атаку-прелюдию, возбуждаясь при этом и даже как бы постанывая чуток... Чем невероятно смущал её. И наконец, всё-таки совсем не выдержав, она явно засуетилась, собираясь уйти. Однако ненароком вспомнив что они находятся далеко от города для пешего передвижения, а машина-то её осталась у ресторана, но уважаемый Кирилл Антонович (во всяком случае пока уважаемый!) для того чтобы подвезти её на своём «Мерседесе» – не вполне адекватен.
– Поздно уже, Кирилл, может быть вы, мне предложите, найдёте что-нибудь в ваших апартаментах поскромнее. Небольшую там, например, какую-нибудь комнатку с кроватью или диванчиком, чтобы я смогла там отдохнуть – поспать немножко. Я ужасно устала мой друг нельзя ли устроить где-нибудь, переночевать? А завтра утречком продолжили бы наши обсуждения… – Здесь, милая моя, вам не гостиница! А место такое, разумеется, есть и оно в моей спальне. И мы сейчас вместе пойдём туда и само собой его тотчас разделим, как говорится: «два – в одном»... У нас будет шикарная ночь – ночь для двоих. Ночь – любви, ночь – безумной страсти... ночь – безрассудства бесстыдства и необузданной благодати!.. – Кирилл Антонович, вы обещали... – Танюша! Да! Я обещал... но вы… – излишнее опьянение его вдруг как-то сразу улетучилось. Он снова стал бодр и весел, как будто и не был никогда пьян, – вы меня так! Так меня околдовали своею небесной красотой, что я абсолютно не в силах уже больше терпеть! Я сейчас в дикой страсти накинусь на вас как тигр! – и тут он действительно совсем неожиданно подхватил её, вдруг своими сильными руками и почти бегом… нет – даже прыжками! В самом деле, как тигр с добычей – стремительно! – понёс её наверх по ступенькам. Она не успевала, да и не могла сопротивляться. Она не успела даже, и сообразить-то, как они уже оказались в просторной изумительно обставленной спальне, где он её, можно сказать, бросил на шикарную и необычайно мягкую постель. Он совершенно дикими – безумными! – глазами пожирал её. Он глядел на неё и тем временем ловко снимал с себя одежду и демонстративно разбрасывал её в разные стороны, не обращая никакого внимания ни на что. Миг и он уже был в одних только плавках (кстати, неимоверно моднючих!). Его равномерно загорелое прекрасно развитое тело – натренированного спортивного мужчины выражало собой полную готовность, которая даже несколько выпячивалась стеснённая плавками. Он был великолепен! И он об этом прекрасно знал; он сотни раз уже, таким образом, побеждал. Казалось бы, какие ещё тут могут быть рассуждения, разговоры или тем более слова: отговорок и отказов! Всё! казалось каким-то не нужным и лишним...
Да! может быть любая другая женщина и посчитала бы даже за честь оказаться сейчас здесь в интимной близости с этим молодым целеустремлённым и блистательным мужчиной! Но Татьяна Ивановна почему-то именно сейчас вспомнила о своих детях и о своём супруге; ей необычайно внезапно как-то стало жутко стыдно и паршиво на душе... – Простите меня, Кирилл Антонович, но мне всё-таки надо домой. Я как раз вспомнила. Не могли бы вы меня подвезти на своей машине к моему «Опелю».
Наверно с минуту Кирилл Антонович смотрел на Татьяну Ивановну, совершенно ничего не понимая. Как будто она только что проговорила всё это на другом совершенно незнакомом ему языке – да что там! – казалось, если бы она сейчас, в самом деле, ему что-нибудь сказала на чисто китайском языке – он бы и то меньше удивился. А тут? – Ты что мля, дура?! – чего только и смог, наконец, выдавить он из себя. Поэт в нём угасал на глазах, и взамен появлялось что-то новое: холодное и страшное... На его побагровевшем лице вдруг чётко выразилась ненависть обнажённое презрение и какая-то излишняя – настырная! – лезущая на показ надменность явно не предвещающая ей ничего хорошего. – В общем, слушай меня сейчас внимательно – я сейчас выйду... покурить, а когда приду, ты уже раздетая должна будешь меня здесь в этой постельке ждать. Наведи лоск, плюмаж, вон там вон ванна... и всё остальное там тоже есть... – и он неторопливо с выражением на лице, будто оплёванный вышел. Татьяна осталась одна; мало того что она находилась в шоке от быстрой такой перемены в своём отношении к ней Кирилла Антоновича, ей никак не верилось в происходящее глядя в его честные благородные голубые глаза, а к тому же ещё в ней как бы тоже внезапно – как бы совсем-совсем к тому же – проснулось какое-то странное чувство. Видимо дремавшее в ней последние эти полгода. И вот на тебе! Так неожиданно оно: ядовито и нестерпимо больно вцепилось теперь, как острыми когтями где-то внутри её – в её же плоть, отчего у неё обильно полились слёзы. И совсем не от физической боли она сейчас страдала, а от боли – более страшной и мучительной – душевной. В этих слезах было всё: и какая-то обида и угрызения совести и даже жалость к себе. Ей вспомнились её деточки: такие милые, такие добрые нежные... Она даже как наяву сейчас увидела их прелестные, чистые и счастливые улыбки. Вспомнила, что не виделись они уже так давно, давненько просто даже не беседовали. Последнее время она даже не интересовалась их отметками в школе... И так ей стало тоскливо! – что она откровенно была готова сейчас рвать на себе волосы: за то, что была такой невнимательной ни к детям, ни к собственному мужу... Эх, какая она дура!..
Он зашёл голый, даже без плавок и его достоинство свободно вися, болталось из стороны в сторону (выглядя совершенно безобидно). Он был абсолютно уверен в том, что всё, что им было приказано ей – само собой уже выполнено и та покорно ждёт его уже голенькая в постели. Но каково было его изумление, когда он её обнаружил всё в том же одетом виде, как и оставил её давеча. – Ты что, курица, поиздеваться надо мной решила?! – еле сдерживаясь от эмоционального взрыва, прошипел он, глядя предельно ненавистно ей прямо в глаза. Казалось, сейчас он подойдёт к ней и медленно, очень медленно задушит её, наслаждаясь её смертью... Она бесстрашно и бесстрастно встретила его взгляд и выдержала его до конца, но потом... что-то мелькнуло у неё в голове. Что-то как бы щёлкнуло: что-то недоброе, может быть, даже необдуманное и поспешное – весьма опрометчивое! Но она, к сожалению, уже не могла остановить себя. И вот как бы весь накопившийся ужас в её сердце – негодование... Сейчас просто всё это выплеснулось из её души в какой-то, может быть даже весьма глупой форме необдуманного поступка. Может быть, в какой-нибудь другой ситуации она бы никогда не поступила бы так. Но она тоже, как бы уже мстя ему за своё унижение. Показывая пальцем на его предмет гордости (не то чтобы он там какой-то был особенный, нет, абсолютно такой же, как и у всех обычной формы и размера – нормальный) и яростно хохоча – аж захлёбываясь смехом, проговорила как бы несколько удивлённо. А скорее всего у неё была просто истерика:
– И что? Вот этой вот... штучкой... ха-ха-ха!.. Ты хотел меня... ха-ха-ха!.. Она не закончила того чего хотела договорить. Охватившая его ярко обнаруженная ненависть вдруг перелилась в дикое несусветное буйство. Он теперь подсознательно где-то там – далеко в мозгах! Даже уже боялся убить её. Потому как не хватало ему ещё каких-нибудь неприятностей от этого действия. А карьеру свою и собственно говоря, саму жизнь ставить на карту он совершенно не собирался, а поэтому он едва всё-таки сдерживаясь, проорал: – Уматывай отсюда, мразь! Быстро! Быстро, сука! Убью, млять! Ты у меня ещё пожалеешь... приползёшь, сука!.. Будешь умолять, тварь! – дать тебе его отсосать, падла!.. Татьяна Ивановна быстро даже ни о чём, не задумываясь, тотчас выскочила на улицу и бегом направилась в сторону города с туманной надеждой поймать в такое время ночи какую-нибудь попутную, да и собственно – любую машину... * * *
Тринадцатая глава: Геннадий Николаевич говорит о Боге.
– ...Бог не только бесконечно многогранен, но и настолько всеобъёмен и всемогущ, что ЕМУ не зачем доказывать: мне, тебе, им, нам – своё присутствие. Многие почему-то представляют себе Бога в облике человека, которого можно: потрогать, увидеть или даже чем-то обидеть при желании... И который где-то прячется почему-то ото всех в виде такого степенного слегка уставшего от всего, однако, очень строгого дедушки. Но тут они глубоко ошибаются потому, как Бог-Отец не может быть исполнен в образе всего лишь одного человека. Ибо – это НЕ ЧЕЛОВЕК, а Великая Сущность Истины, иначе говоря, вездесущий ДУХ. А представляют себе Бога строгим дедушкой люди исключительно только своими: ограниченностью и невежеством.
Да, Сын Божий – Иисус Христос один из тех, который сошёл в ад с небес в образе Бога-человека, чтобы человек осмыслил. Наконец постиг, что Господь Бог заботится о нём. ЕГО высочайшее присутствие само собой разумеет, что любой из нас – рано или поздно, но, в конце концов, вернётся именно к НЕМУ. Потому как любой из нас является ИМ или ТОЙ ничтожно малюсенькой частичкой САМОГО ЕГО, которая вселилась в сегодняшнее тело любого из нас. И которую мы уже ошлифовываем – как себя.
Он вдохнул в нас жизнь, дал – эти тела. Только ОН мог создать ВСЁ!.. ОН сотворил этот мир: землю, небо, природу... всё-всё-всё до мельчайших микроскопических подробностей. И если вдруг кто-то скажет, что сей мир – несовершенен. Ох, как он ошибётся! Потому как – всё – в этом мире подвластно ЕМУ, как и во всей Вселенной. Мало того ОН и есть – Вселенная! Хотя и не весь космос... Напротив наш мир – это верх совершенства. Необычайно взаимосвязаны его составляющие. Рассматривая космос: с минус бесконечности (то есть вывернутого её состояния) перетекающую через слом – центром которого является каждый в отдельности индивидуум вселенной – уже минуя звёзды – созвездия! – чёрные и белые «дыры» потусторонних миров (с бесконечностью их измерений) в плюс бесконечность, а в целом: бесконечность всех бесконечностей...
Не может случиться у Бога, так как происходит иной раз у нерадивого «папочки», которого по недоразумению ослушался «сынок». Тот же Сатана брат Иисуса Христа тоже выполняет свою миссию и в том несёт опять своё испытание... Свою трагедию! Ангелы тоже видимо бывает, грешат. Но Господь Бог и ему скорей всего давно уже простил потому, как непременно знал уже всё наперёд. (Ничто так не облагораживает добра – как зло.) И во всём этом, но прежде всего поначалу на этой земле мы проходим и каждый по-своему и вместе и в отдельности своё ИСПЫТАНИЕ.
В каждом теле присутствует то, что мы называем душой. По своему незнанию мы ассоциируем душу – как вроде с чем-то посторонним или нечто в какой-то степени только относящееся косвенно к нам или даже просто – как некий бесплотный орган, но, никак не видя в ней самих себя. Ибо самими собой мы непрестанно считаем в первую очередь именно свои физические вот эти грубые тела. С ними связываем и ассоциируем своё присутствие в этом мире и вселенной – как истинную сущность... И это! в то время когда тело как раз-то в наименьшей степени и относится-то к нам; мало того – оно вообще нам неприсущее. Оно временно. А главенствующую роль играет наше теперь уже вечное Я, но и вечное-то оно только рядом с Богом! (Без Бога – там – мы вообще будем: слепы, глухи и немы... лишь сознание...) Так вот это наше – Я и есть – Искра Божья. Именно она в каждом из нас и есть – мы. Каждый из нас. Поэтому для Бога нет среди нас избранных. Как нет у нас самих: ненадобного пальца, глаза или какого-то другого органа или части тела. А сами мы – то, что мы сами накопили (для себя сделали!) за время своего пребывания, здесь начиная с нуля (от микроорганизмов до млекопитающих) в том или ином теле. Затем в целой очерёдности разных человеческих уже тел проживая в них определённые жизни, обогащаясь познаниями и опытом, несём уже это в новое следующее тело: в виде здоровья или немощи; положения или неустроенности; удачливости или невезения... И всё это! В зависимости от своего благоразумия в прошлом теле – и так: плача, болея, смеясь, тоскуя, любя и ненавидя... и в сложном переплетении других чувств – находим себя. И наконец, становимся самими собой каждый в своём – Я. Человеческое тело – есть уникальное устройство для сбора и хранения всей информации прошлых воплощений с последующей её реализацией.
Нет того – кого бы ОН выделил; ОН одинаково любит нас всех (а как же себя-то не любить?!); абстрактно наше единство и есть ОН, но ОН есть ещё и кроме нашего единства. Те ступени жизней, по которым мы проходим: либо топчемся порой на месте; либо даже скатываемся вниз (опять к животным, а то и ниже) – назад! откуда собственно и начали своё движение. А ведь у каждого есть своя бесконечная итоговая цель в этой плеяде воплощений. Становление, в «конечном» итоге – аналогичном образу Иисуса Христа – ОН и есть пример для нас – к чему мы и должны-то, стремиться, но только уже в своём лице... А простора-то великое множество! Бесконечность! Чтобы заполнить всю эту бесконечность пустоты тем Святым Духом, той Истинной Любовью, которые нам – передал Иисус Христос как эстафету. А мы, в свою очередь, приняв её и достигнув Высоты Святости должны понести её в далёкие и ещё неизведанные «уголки» бесконечной пустоты. И там – в том же образе Бога-человека должны где-то передать её другим чтобы те – передали дальше... И эта цепочка опять бесконечна! Это только для нас земля одна, а таких планет в космосе бесконечное множество! Нет – предела совершенству! Таким образом, нам всем даётся великая честь – выполнить Высочайшую Миссию во вселенной жаждущей нашей Высочайшей Любви! Слушайте своё сердце, только в нём мы найдём те крупицы правды о той Истиной Любви, чтобы достичь Величайшего Состояния! Вследствие этого, чем дольше мы топчемся на месте или, что гораздо хуже – задерживаясь в ничтожестве, мы задерживаем и необходимое заполнение мироздания – Любовью и Святостью Чистоты, стопорим и час достижения Вселенской Гармонии.
Мы должны как можно быстрее впитать в себя то добро и понести его в себе вершить неминуемую насыщенность бесконечности – ИМ. Но возвращаюсь тут снова на землю. Ибо здесь и происходит самое основное действие: первый наш главный шаг – каждого из нас. Шествуя по жизни и совершая те или иные поступки, которые, самопроизвольно переплетаясь и записываясь в память Гигантского Космического Компьютера (или как мы привыкли – Господа Бога) фиксируются, там проходя определённую обработку. Увязываются с другими единицами такими же, как и мы сами, а затем волей Проведения уже в новых рождениях всех нас и наших совершённых уже ранее действиях переплетаясь между собой, каким-то образом доводят до совершения с математической точностью упорядоченных – закономерных – случайных случайностей. И всё это выливается, наконец, для каждого из нас в определённую и конкретную программу. Иначе говоря, судьбу... Упрощая, всё выглядит так: украл у другого – украл у себя, обманул другого – обманул себя. Убил другого, оскорбил... оклеветал и т.д. и т. п., то есть чего бы ни сделал прочему – в новых реинкарнациях переживёшь это же сам. Снова упрощая: всегда зло – делаешь против себя... добро для! «...Возлюби ближнего – как себя самого!..»
Многие, получая какой-то удар судьбы, бывает, ропщут мол – за что??? Я же теперь такой хороший!!! Но ведь он не знает своих прошлых поступков, а значит остаётся только одно – стойко и покорно нести свой «крест» найдя его – в смирении и покаянии... Ещё Л.Н.Толстой писал: «...даже волос не упадёт с твоей головы без ведома Бога...». Здесь легко можно сделать вывод: каждый сам себе строит свою будущую судьбу, сам «придумывает» себе препятствия и наказания для следующего прохождения в новой жизни своего дальнейшего испытания. От каждого зависит высота сложности его будущего нового пути! «...Ищите во всём великого смысла. Все события, которые происходят вокруг нас, имеют свой смысл. Ничего без причины не бывает...». Даже те, – которые думают, что они всегда идут наперекор своей судьбе, считая себя истинным хозяином любых событий, на самом же деле глубоко заблуждаясь, так и двигаются-то именно всё-таки по её посыланию, гораздо больше лишь мучаясь. Наконец достигнув чего-то желаемого, что им было и так суждено. Однако они, записывают это себе как подвиг, считая теперь себя героями. Но я о другом повторюсь…
Да-да! Именно повторюсь, так как, плюнув кому-то в лицо, если даже, казалось бы, это лицо отъявленного подонка и как бы ни выглядело это порой невероятно всё равно ты плюёшь снова только себе в лицо. Не нам решать – не нам судить! «Не суди – судим, не будешь!» Тут – так – всё взаимосвязано! И так – всё для нас запутанно. Что нам не дано разобраться. Ибо совершая грех, любой индивидуум заносит его в память тела на генном уровне, а невинный потомок уже потом на том же генном уровне будет иметь свои трудности от этой записи. Которые он: либо достойно предотвратит – переборов их; либо усугубит! – повторением грехов своего предка. Жизнь – постоянная борьба Духа с телом. Важная задача – победить прихоти тела. Научиться управлять и контролировать его желания и слабости – это и есть главная цель! Тренируйте свою силу воли. Бывает такое, что обладатель тела просто не знает того что ему приходится бороться чаще всего или даже в основном-то с самим собой – с тем бесом которого вогнали в плоть его предки или он сам за многие свои прошлые воплощения. То есть опять же – предки тела и только тела! – душа же дана, повторяюсь, нам САМИМ БОГОМ... Такова «плоть» самого ЕГО!
Потому-то мы и есть рабы Божьи – что всегда не ведаем своего пути. И слепо должны следовать его заповедям... Причём, не откладывая на потом, перелагая «в долгий ящик», рассчитывая на следующую жизнь, ибо опять мы не смеем знать, что будет дальше и будет ли у нас другая подобная возможность для этого в ближайший миллиард лет... А как долго его придётся ожидать в каком-нибудь камне или даже целой планете! Чем больше ты раб Божий – тем больше ты сам Бог... – тут Геннадий Николаевич вдруг сел или скорее всё-таки упал на топчан и потупив свой взор замолчал. Он как бы в свою речь вложил все остатки своих сил. Всё это он проговорил вроде как на одном дыхании, ни разу не остановившись и ни разу не сбившись. Как выученное наизусть. Единственно только, что с каждым новым словом или фразой он становился – прямо на глазах – увереннее, смелее. В его глазах неистово тогда горело некое мощное исступление, вызванное какой-то неведомой силой: захватившей тогда его и как бы уже ведшей. Всё происходило вроде как под контролем Геннадия Николаевича, но в большей степени скорее даже неосознанно – как бы во сне...
Некоторое время они молчали. Видимо каждый был поглощён своими мыслями. Но вот Волчара встал, как будто неожиданно вырос, словно освободившийся от ноши атлант потом в зависимости: то ли от полного осмысления услышанного, а то ли пока слушал эту проповедь – задремал и вот только сейчас окончательно проснувшись, ухмыльнулся. При этом скептично мотнув головой и резво подойдя к табуретке, вдруг схватил стакан с водкой, и ни секунды не раздумывая – залпом осушил его, как будто он это делал каждый день. А затем в задумчивости вытершись рукавом, наконец, проговорил:
– Гм... Однако, вы, сказочник отменный... Тут – надо отдать вам должное... Хотя скорей всего: так оно и есть или где-то рядом... наверное. Эх, вытравили из нас веру в Бога коммуняки! Ведь хочется же – верить. Ведь веришь, но и тут же рядышком овивают паутиной сомнения. Исподтишка как-то – подкрадываясь, подползая, затягивая... Глянешь, а они уже в мозги вползают... Смотришь, а они уже в сердце елозят! Так и копошатся там как черви навозные... эти мерзкие сомнения! Правы, вы, конечно, всюду и есть кругом одно испытание... И жизнь – сама и есть не что иное, как испытание. Неужели у вас, Геннадий Николаевич, никогда не бывают эти самые сомнения?! По словам вашим, судить так вы верите, в Бога по-настоящему. Я ещё ни разу не встречал в своей жизни таких людей как вы… – тут Вячеслав посмотрел на Геннадия Николаевича ещё раз: только пристальнее, внимательнее якобы присматриваясь опять к чему-то, но усмехнувшись, продолжил:
– Вы вот, наверное, теперь думаете: вот, мол, этому дурачку «лапши на уши навешал», он теперь не захочет, мол, на душу грех брать и отпустит меня. А я вам так скажу, я сюда уже шёл с таким намерением, чтобы отпустить вас. Вы же вот сюда-то попали, поди, потому как бродяга бездомный. Кстати, как вы догадались, что вам денег не дадут, а голову откромсают косой? Мне Шустрик пожаловался, что вы отказаться решили и того... взбрыкиваться начали, но он вроде как на место поставил вас... Что молчите-то? Боитесь?!
– Нисколько… – ответил Геннадий Николаевич. И вдруг тут же ему: то ли показалось, что ему действительно ни капельки не страшно теперь; то ли устал он как-то бояться да и жить так дальше – боясь всего. А то может и в самом деле? Стал верить в то: что без ведома Бога не упадёт даже волос с его головы; а значит в любом случае: чему быть – того не миновать. И он с какой-то неподдельной уверенностью добавил:
– Нисколько не боюсь потому, как знаю, что придёт время и буду я ещё вспоминать эти хмурые деньки через пару десятков лет с лёгкой улыбкой некой даже тоски... – Ну, вы прям поэт, Геннадий Николаевич... Говорите, смерти не боитесь. Сейчас проверим... – и Волчара вдруг неожиданно вынул откуда-то сзади из-под пиджака револьвер. Большой – серебристый такой – огромный даже! – барабанный пистолет невероятно крупного калибра. Произвольно при этом приставил ствол к его виску, взвёл курок и напряжённо глядя тому в глаза проговорил: – Ну что поехали! – а немного погодя раздался едкий щелчок бойка. Конечно же, в большей степени он шутил. И, разумеется, он не собирался причинять Геннадию Николаевичу ни то чтобы какого-нибудь вреда, а уж тем более-то его убивать. Так! можно сказать – «проверка на вшивость». Ребячество, которое, правда у кого-нибудь, однако могло бы вызвать и некие приступы: неожиданной диареи или нечаянного мочеиспускания.
Геннадий Николаевич – тот даже глазом не моргнул. Во-первых, всё настолько быстро произошло, что он, если честно – даже среагировать-то не успел, не успел даже сообразить! – потому, как заторможённый был. А, следовательно, не то чтобы там ещё испугаться чего-то. Сказывалось к тому же вероятное психологическое переутомление. (А может быть и в самом деле не испугался бы даже вовсе!).
– Однако молодец, Геннадий Николаевич! Правда ваше счастье, что я вообще никогда не беру с собой к нему патронов: не люблю, понимаете ли, надеяться на него. Так для бравады больше таскаю... Короче, – заговорил он, теперь уже смущённо улыбаясь и прекрасно понимая всю нелепость и глупость своего поступка, – вот вам адрес: там моя матушка живёт, там вам будут – и стены и крыша над головой, да и паспорт, а работу сами найдёте. Вижу вовсе не дурак! Больше вряд ли свидимся... Матушку не обижать под землёй достану! – уже совсем тут перейдя на шутливо-дурашливый или несколько даже панибратский тон разговора, договорил Вячеслав Сергеевич, – А сейчас давай мотай, улепётывай отсюда! Быстро!.. – и Вячеслав резко отшагнул в сторону. Повернувшись боком, указал ему рукой на открытые ворота. И опять засмеявшись, но уже как-то совсем по-доброму как-то по-дружески даже добавил, – иди-иди... и не надейся! что я тебя с корешами знакомить буду... Ступай, не искушай меня, тебя умолять об этом... А то сейчас ещё на колени бухнусь!.. Только лесом – лесом! – иди, а то эти «волки тряпочные» повстречаются...
Геннадий Николаевич медленно скорее выплыл, нежели вышел из этого опасного убежища... И ссутулившись, побрёл, постепенно набирая скорость движения, держа прижатые к туловищу худые руки засунутыми в карманы. Как сомнамбула поплёлся прочь тупо глядя перед собой. И уже только перед тем как войти в гущу ветвистых зарослей тёмной полосы леса он немного неуверенно издали, всё-таки вдруг обернулся, а следом так же неуверенно и несколько скованно махнул Вячеславу рукой. «Мол, пока, мол, будь счастлив» – а уже совсем скоро и вовсе скрылся в густой тёмной чаще. * * *
Кто этот молодой человек?.. Я думаю, внимательный читатель уже наверняка разобрался во всём прекрасно сам. И, разумеется, едва покопавшись в своей памяти уже обязательно сообразил, что Кирилл Антонович и есть некий чиновник именно как раз тот или если быть окончательно точным – один из замов Главы администрации города. Давеча присутствовавший на некоем совместном собрании приятного времяпрепровождения, на берегу реки – Ока. На том самом сборище: представителей самых крупных преступных группировок области, некоторых блюстителей порядка, новоиспечённых предпринимателей и заблудшихся «слуг народа». Вот уже с некоторых пор, если конечно можно так выразиться это мероприятие снискало статус традиции в некотором своём роде. Причём совершающееся, как правило, на любимом месте (на лоне природы) одного из бывших крупных государственных деятелей – ныне покойного Виталия Ибрагимовича. Про то собрание или сборище (тут уж как вам будет угодно!) я имел уже такую возможность вам рассказывать в одной из предшествующих глав. Где Кирилл Антонович тогда позволив ещё себе слегка лишнего в употреблении алкоголя развязал, таким образом, как бы ненароком свой язычок и несколько разоткровенничался. Он тогда проговорился про свою жуткую нелюбовь к народу – даже скорее неприязнь что ли – и вообще о своих особенных взглядах на рычаги власти в собственных руках.
И вот надо же было такому, потом произойти, надо было случиться такому невезению, чтобы именно этот молодой человек голубоглазый брюнет – красавчик! – так же ненамеренно как-то встретился или схлестнулся на очередном совместном банкете именно с одной из наших общих хороших знакомых милой героиней этого романа – Татьяной Ивановной. Право если и говорить-то по-честному мне очень – ну очень! – не хотелось бы этого искренне не хотелось бы, но что тут поделаешь...
Итак, вернёмся, пожалуй, к Кириллу Антоновичу. Возвратимся к нему как раз в тот самый момент, когда вот только что Татьяна Ивановна под его вопли опрометью выбежала из его «дворца». Она выскочила как пробка из бутылки из-под шампанского: с одним только заветным на данный момент желанием – как можно скорее добраться до дома. По прибытию домой, в самую первую очередь – она примитивно жаждала посмотреть – вот именно хотя бы просто полюбоваться! – на спящих своих малюток. Как бы ища в этом глоток спасения для собственной души или хотя бы по возможности очиститься от столь нежелательного осадка скопившегося в ней от общения с Кирилл Антоновичем; да! это, несомненно, было чисто материнское чувство несравнимое по своей силе ни с чем...
Кирилл Антонович, теперь оставшись один, ещё некоторое время находился в каком-то крайне таком странном – своеобразном – своём состоянии. В какой-то прострации он был. В какой-то невероятной – жутчайшей! – угнетённости. То есть, как бы ничего не могущего контролировать в своих мыслях. Иначе говоря, он был настолько поглощён злобой и негодованием всё-таки до такой степени даже охвачен ими, что просто так и сидел теперь: голый и босой посреди спальни на полу. Куда он от избытка переполнявших его возмущений и негодований всё-таки, наконец, как бы упал – присев. Его сейчас трясло мелкой дрожью даже вроде как бы непонятно было от чего же всё это происходило: то ли от холода и он просто-напросто жутко озяб, а то ли от сильного чувства создавшегося уже в нём ядовитым сплетением в один комок: жгучей досады, горького сожаления, кипящего неудовлетворённого вожделения и беснующейся в нём ярости.
Такое (за последние десять лет) с ним впервые! В голове у него сейчас кипели думы примерно так: эта стерва убила его! Да, она просто убила его!.. Унизила эта сволочь! Тварь! Мразь... И ещё огромное множество других эпитетов возникало в его воспалённом мозгу. И вспомнилось ему, как он стоял перед ней нагой – как мальчишка! – а она смеялась... Нагло ржала!.. Над кем? Над ним!!! Над тем, кого... которого обожали и обожают сотни, сотни женщин! Многие из них готовые были ползать (кстати, в чём некоторые сами в своё время перед ним признавались!) и даже ползали, умоляя его – в его ногах. В самом прямом смысле: на коленях! – чтобы только хотя бы оставаться в его любовницах... А кто она такая?.. Откуда она взялась?! Где живёт?! Нет, это-то он легко выяснит, установит вообще без проблем завтра же... Нет уже сегодня!
Всё больше и больше в нём закипала его злоба и снова он, окунулся в свои патологически больные размышления. Они лихорадочно и суетливо скрежетали где-то в груди, царапаясь там по его себялюбию. От чего он даже раскраснелся весь и даже всё-таки излишне взмок... жутко вспотев. А ведь он изначально специально не сказал ей, не сообщил, кто он такой, какое он занимает важное место в этом мире! Каким обладает положением в обществе! И самое главное... какой занимает государственный пост! Он нарочно самодовольно старался держать это несколько в тайне... про запас – как бы обладая некоторое время сюрпризом! Чтобы потом опять с радостью весельем обалдеть – увидев на её лице удивления восторг! И опять – «приторчать» – в своих неожиданно созданных для себя, но совершенно по-новому вспыхнувших теперь вокруг него как бы ореолом – уже в неких лучах! – своего величия. Рассказав уже потом ей (лёжа в постели – после случившегося) как вроде бы просто так: мол, вот он какой, мол, такой он прекрасный человек! Совсем не какой-то там тщеславный субъект или хвастунишка. Что он, дескать, и не хвастается, не кичится вовсе этим! И это в то время так сказать когда он на самом деле имеет такой огромный – просто огромаднейший! – вес в этом городе... области... Стране!..
А ведь он впервые хотел добиться своей победы без заранее сказанной о себе – той возвышающей его – информации. То есть того самого главного о чём ещё мало (по его мнению) кто даже знает. Однако невероятно распирающего в нём его чувство гордости за себя, которым, он всё-таки теперь почти невольно, но и порой неприглядно превозносился. Между прочим, невероятно гордился Кирилл Антонович, прежде всего тем, что он имеет теперь вот уже как целые полгода статус деятеля – государственного деятеля! Пусть пока хоть и зама, но всё-таки... А скоро – очень скоро – он обязательно станет первым! И не каким-нибудь замом, а самим мэром. А эта глупая кикимора! – и не поняла даже всей важности их встречи, которую ей предоставила её же судьба!.. Глупышка! Но мало того что она просто надсмеялась над ним – она ещё оскорбила его мужское достоинство!.. Нет: этого он принципиально так не оставит; он теперь просто даже обязан поставить эту возомнившую о себе кретинку на своё место, а место её – естественно – у него в ногах!.. И тут Кирилл Антонович даже явственно представил её себе (он даже сам резко встал!) вообразив её себе валяющейся на полу и жалостливо смотрящей снизу вверх прямо ему в глаза – по-рабски! – в некоем как бы раскаивании перед ним за свой проступок. Как бы прося пощады! В виноватом таком заискивании и в тоже время в каком-то исступлённом восторге и восхищении им! Он теперь даже представил себе, как он на неё ставит свою ногу, а та, понимая только-только сейчас свою ничтожность, вдруг сжимается в своей покорности в комочек и жалобно плачет…
Тут Кирилл Антонович всё-таки вроде, наконец, очнулся, и слегка осмотревшись по сторонам как бы несколько сожалея, что никто не мог видеть всей этой такой важной последней сцены. И тут же опять погрузился в свои больные размышления. Кипевшие в нём как в огненной фантастической клоаке – его мысли в его голове. Где перемешалось всё вместе: и обида с досадой и уязвлённые себялюбие с гордыней и этот её паршивый смех он сейчас рассматривал как удар ниже пояса нанесённый ему этой дрянью.
Как ему было сейчас обидно жутко досадно и жалко себя за такое нелепое первое поражение после долгого перерыва. Вот уже за многие годы после тех давнишних школьных случаев, неоднократных и подобных этому – как и тогда! – которые он помнит и поныне. И от неприятных воспоминаний теперь его опять затрясло и бросило снова в холодный пот. Такой как бы ни совсем правильный симбиоз его почти, что живых существ: злобы и ненависти, взаиморазжигающих друг друга и от которых его колотило чуть ли порой не до эпилептических конвульсий. Только лишь что при этом он не падал и не терял ни сознания, ни памяти. Он изничтожался от раздавленного его самолюбия, которое, теперь выползя откуда-то оттуда – из-под той тяжести гадкого чувства поражения уже было забывавшегося им, но вот вдруг снова ожившего теперь в нём и снова выползшего оттуда, где его раздавили – на волю! Теперь уже в своём инвалидном таком состоянии уродливом даже вернее! Как бы предъявляя ему оттуда свои претензии типа: ну ты! – как ты мог допустить вообще такое, чтобы какая-то амёба «инфузория туфелька» посмела безнаказанно уйти отсюда... И тут он опять вспомнил её хохот... и снова он затрясся и снова взвыл как затравленное животное...
Зачем же он её выгнал? Отпустил!.. Какой дурак! Надо было её здесь задушить. Нет, сначала помучить поиздеваться над ней, поглумиться насытив свою похоть и наконец – задушить! Потом закопал бы её под той вот берёзкой что недавно «ботаники» ему у пруда посадили... Всё бы польза была – удобрение – и никто бы никогда не узнал! И какой бы ему потом оно – её похороненное мёртвое тело было бы изумительной памятью, нет даже «памятником» – о его новой победе! Эх, какой он дурак!
Эта мразь была в его руках – здесь – только что совсем недавно, где и когда он мог бы с ней сделать: всё что захотел бы! Зачем тормознулся?! Как бы он сейчас над ней бы покуражился... Чего бы она – ему – тут только не делала бы. А потом бы ещё кайф поймал – поиздевавшись! – убил бы... медленно чтобы мучилась... Вот дурак!..
Долго он ещё потом вот так вот сидел, обхватив свою голову обеими руками раскачиваясь с бешенством сжимая её и причитая в досаде упущенного удовольствия; Кирилл Антонович такие представлял себе омерзительные картины издевательств – в таком богатом выборе всяких этих извращений. Где бы как! и каким бы образом он насладил бы её телом свои: похоть, себялюбие с мстительностью и садистские наклонности... А позже... совсем уже позже... Всё-таки в самом конце, когда Кирилл Антонович уже улёгся в кровать и накрылся одеялом, лишь только маленько успокоившись, он проговорил тотчас уже вслух как будто бы кому-то ещё здесь присутствующему, при этом сладко зевая и почти засыпая:
– А всё-таки нет! Я эту голубушку по-своему осажу... Я ж не убийца какой... Буду я ещё ручки марать о всякую погань, вдруг ещё найдут и тогда всё – конец – всей жизни … трёп её мать! Татьяне Ивановне повезло; ей удалось поймать запоздалую «Жигули-пятёрку» ехавшую как раз до города. Водитель запросто посадил её, даже нисколько не удивившись столь поздней или вернее слишком ранней прогулке такой на вид респектабельной женщины. (Как будто он их тут постоянно встречает.) Она попросила его, ехать сразу по её домашнему адресу решив свой «Опель» забрать потом – думая: вряд ли он куда денется.
Войдя в квартиру, она сразу же проследовала в спальню детей и тут же была неожиданно ошеломлена: детей не было... Их кроватки были аккуратно заправлены и почему-то пусты: её малюток там не было! Поэтому остальное время – до того времени когда уже можно было бы воспользоваться телефоном Татьяна Ивановна провела в жутком нетерпении и душевном терзании! Она бегала в отчаянии по пустым (без семьи) комнатам заламывая себе руки, и всячески уже кляла себя (почём зря!). Она не находила себе места ей всё хотелось даже раньше времени взять бросить все правила этикета и позвонить свекрови чтобы хоть в этом-то хоть как-то успокоится узнав что все наконец живы... и конечно же здоровы.
Да! Муж уже неоднократно грозился уйти. Странно конечно обычно женщины уходят куда-то вместе с детьми, а тут мужчина. Ей опять было безумно теперь стыдно. Да! чтобы на всё это сказала бы её мамочка, если бы сейчас узнала обо всём этом? Но мамочка с папой сейчас далеко – почти за три тысячи километров отсюда. Ах! как она одинока... И тут она вспомнила, что вполне бы могла позвонить сейчас Генриетте – своей давней подружке ещё со школьной поры. Она подбежала к трюмо, рядом с которым на миниатюрной полочке сделанной её Колей стоял телефон. Почти машинально набрала номер и начала ждать... Но телефон Генриетты, вероятно, был попросту на ночь вовсе отключён.
Всё, разумеется, конечно же, выяснилось, всё произошло именно так, как она и предполагала. Николай уехал вместе с детьми к своей матери не, потому что хотел своим действием как-то «насолить» ей или как бы это был его какой-то временный эмоциональный всплеск, а потому что решил что, в конце концов, им действительно пора разойтись. Одних же детей не оставишь... Вот они и уехали к бабушке в гости. Сам же Николай тем временем сходил в районный суд и подал заявление, о разводе – окончательно решив его целесообразность.
Рассказывать о том, как Кирилл Антонович вообще это дельце своё такое подленькое совершал я, конечно же, не собираюсь. При его-то положении, связях, да и вообще способностях творить всякие пакости это совершенно несложно. Тем более, раз уж он задался такой себе целью: изничтожить в конец эту (как он считает) «взбунтовавшуюся» и возомнившую из себя дамочку. Было бы конечно (с его точки зрения!) гораздо проще, собственно говоря, просто её (так сказать) «заказать», но это было бы уж очень даже слишком просто в его понимании. И тем более ему ужасно не хотелось в свои дела опять же такой своей можно сказать именно «кровной мести» посвящать постороннего человека. Это естественно означает как-никак, что надо будет довериться опять же совершенно чужому человеку, а такое считай, от роду претило принципам Кирилла Антоновича. Да и чересчур уж это просто, да и сам он из этого опять-таки не извлечёт попросту никакого удовольствия. А именно удовольствия-то он всегда и во всём искал для себя в первую очередь… и ставил их выше всего!
Поэтому Кирилл Антонович так и решил: именно по-своему всё так и обстряпать всё так в аккурат и обделать это – чтобы получить от этих действий как он любил частенько выражаться в таких случаях: «максимум крайне всевозможных эстетических удовольствий». Описывать, конечно же, все его на этом мстительном поприще шевеления я и не собираюсь. Так как, честно говоря, уж слишком дюже противно, да и науку такую для некоторых подобных этой натурам не хотелось бы выносить на обозрение. Да и собственно говоря чтобы не возбуждать острых болезненных переживаний вообще всё в тех же добрых людях.
А раз такое серьёзное дело как убийство он не мог доверить совершенно постороннему человеку, поэтому Кирилл Антонович (в чём я абсолютно уверен!) скорее всего, здесь использовал непосредственно свои «хорошие» знакомства. Иначе говоря, связи и некую солидарность этих отношений. Учитывая общую ситуацию в стране на тот отрезок времени, то вероятнее всего он и не особо-то перетруждался. А, следовательно, если конечно уважаемого читателя убедили мои изъяснения то поэтому, собственно говоря, я буду сразу рассказывать лучше эту неприятную историю со стороны Татьяны Ивановны. То бишь смотря на происходящие события её глазами – с её точки зрения. Просто не хочется потом наблюдать на некоторых лицах читателей неожиданное изумление. Тем более чтобы никто не мог потом сказать, будто бы я не предупреждал.
Да! и ещё чего бы непременно хотелось бы добавить так это то что «бомбардирования» все, которые обрушивались тогда на Татьяну Ивановну, происходили естественно не в течение одной недели как могут, вероятно, подумать некоторые читатели, а всё-таки как минимум в течение нескольких месяцев. Так что если моё повествование займёт весьма маленький объём информации, охватив, казалось бы, на первый взгляд как бы короткий промежуток времени то убедительно прошу, не удивляйтесь, ибо всё-таки всё равно они (эти события) проследовали только для постороннего взгляда с головокружительной стремительностью. И это в то время когда Татьяна Ивановна наоборот по-черепашьи медленно тянувшимися днями ежечасно боролась с тоской и неожиданно навалившимися на неё проблемами...
Всё начиналось так незначительно, что на первый взгляд как будто бы и вовсе ничего и не начиналось. Однажды поначалу придя на работу, она вдруг столкнулась с какой-то внеплановой проверкой финансовых и организационных вопросов фабрики; даже из пожарной охраны тоже нежданно-негаданно пожаловали. Всё это произошло (опять же) не то чтобы вдруг тут же непосредственно в последующие дни – типа после её побега из «дворца» Кирилла Антоновича, а началось недельку другую погодя. Шельмец подмечу, даже в ожидании исполнения своей коварной мести и то находил некоторые приятные впечатления. Собственно она и думать-то обо всём этом уже позабыла. Ей в принципе достаточно нервотрёпки приносили пока свои так сказать семейные проблемы; она и с ними-то, в общем-то, страшно утопала в изнурительных потасовках и волнениях, особенно в своих душевных терзаниях упрямо пытаясь спасти свою семью совершенно отнюдь не мысля себе её распада.
Вначале были найдены уж дюже докучливыми и придирчивыми служащими контролируемых государственных учреждений вроде как – так себе! – всего лишь несколько некоторых как они сами имели честь выразится: «мелких несоответствий и не состыковочен». Правда, как впоследствии выяснилось эти мелкие «недоработочки» принесли крупные неприятности. Уже сразу вылившиеся в значительную суету с полнейшим выматыванием Татьяны Ивановны как морально, так и физически. Что самое главное: вопросы почему-то сугубо касались исключительно только самой Татьяны Ивановны и ни в коем случае её соучредителей. Было бы у неё достаточно опыта и знаний в делах такого рода, она бы конечно ко всем этим вопросам в первую очередь подключила бы обязательно юриста и только бы после консультаций с ним решала бы эти вопросы. Само собой разумеется, или даже тем более эти вопросы не смогла бы решить и её молоденькая секретарь, если бы Татьяна Ивановна вздумала бы ей их поручить. Так или иначе, я не знаю, на что там вообще Кирилл Антонович надеялся или рассчитывал, но видимо каким-то образом так и получилось.
Может быть или даже скорей всего ей надо было просто-напросто сразу как-то согласоваться со своей коллегией соучредителей, и они бы вероятнее всего легко разрешили бы эту абсурдную ситуацию. Но директор фабрики, посчитав случившееся маленьким недоразумением по собственной инициативе взялась – с пылу с жару – собственноручно покончить с такой мелочью раз и навсегда; решив поначалу, что это ей, в конце концов, даже будет полезно. Понадеявшись, что это даст некоторую возможность получше обдумать свои семейные передряги и прийти к какому-то определённому хотя бы в своих мыслях единственно правильному консенсусу. Однако, уже ввязавшись в эту интригу, она очень скоро поняла свою ошибку в недооценки произошедшего, но и остановить этот затянувшийся и утомительный процесс она уже тоже не могла. Клубок, который вроде как слегка кое-где поначалу спутавшись и который она попыталась, как бы с лёгкой руки сразу же распутать – всё больше и больше запутывался. Нервируя и выводя её окончательно из душевного равновесия (не забывайте ещё плюсом и семейные неурядицы), а, следовательно, наконец, завёл её вообще в тупик и это тогда, когда она вдруг ясно увидела что: «клубок-то превратился неожиданно в комок неимоверно запутанных проблем».
Так или иначе, но судьба, наконец, всё-таки дала ей узнать и причину всех своих, таким образом, навалившихся на неё сразу злоключений. Однажды при решении снова возникшего инцидента с её ценными личными бумагами и их какой-то там как ей опять-таки почти «по дружески» сообщили «не учтенностью», Татьяне Ивановне пришлось опять посетить целый ряд кабинетов. Как она уже потом почувствовала и поняла сама – совершенно «никчемушных» кабинетов главного здания города с его «чиновничьей душой». Первый чиновник сказал что, в общем-то, всё нормально вот только надобно зайти туда-то – и взять то-то и то-то. Чего она – на что, потратив вновь уйму времени и сил – сделала. Причём при посещении другого чиновника того которого можно было бы смело назвать вторым и который тут же порекомендовал ей обратиться за консультацией к третьему лицу – она решила что должна чего-то предпринять необычное. И вот тут у неё само собой мелькнула шальная мысль, что необходимо просто дать денег кому следует «на лапу» и тогда дело разрешиться автоматически, что собственно она и сделала – уже в третьем кабинете. На что тот молодой человек, радостно приняв знак благодарности, направил её в четвёртый кабинет, где якобы получив резолюцию она, наконец-таки уже точно разрешит давно набивший «оскомину» вопрос.
И вот на следующий день: миновав длиннющий коридор и найдя ту заветную дверь ещё одного – того самого кабинета. И уже теперь не очень-то веря в счастье и добрые сказки, Татьяна Ивановна всё-таки соизволила, наконец, войдя в помещение поиметь такую серьёзную неприятность как увидеться снова с Кириллом Антоновичем.
Можете себе представить, какое изумление у неё нарисовалось в тот момент на лице, когда она встретила вновь – эти голубые и «честные» глаза. Кроме этого у неё мгновенно прокрутилось перед её глазами всё это кино. Эпизоды и сюжеты этих месяцев прожитых ею в диких переживаниях. Но только уже в обратном порядке назад до самой их первой встречи. И она теперь абсолютно точно – с точностью до микрона – была уверенна, что вот сейчас-то уж точно до неё всё дошло. Чего-то такое у неё и раньше как бы напрашивалось, что кто-то методично скрупулёзно и вполне основательно копает под неё, но она решительно отбрасывала эти мысли как нереальные в «корзину» отбросов памяти. Считая такое вообще своего рода нонсенсом. Но нет! Вот ведь он – перед ней... Со своею ядовитой злорадствующей ухмылочкой сидит так и смотрит на неё, причём сразу видно: явно с неимоверным нетерпением он ждал этого события – этой встречи...
Наверное, кто-нибудь посчитает Татьяну Ивановну ненормальной сумасшедшей или просто дурой. Своё же мнение об этом хорошем милом и добром человеке я, пожалуй, утаю – имею право. Но, так или иначе, Татьяна Ивановна быстро сообразив и не то, чтобы у неё в душе вдруг родилось какое-то там сожаление или даже страх, напротив она как-то вдруг улыбнувшись ему – так ласково как своему старому доброму знакомому и совсем беззлобно проконстатировала: – А! Так это, ты, тут... а я-то, думаю, откуда это так говном-то завоняло...
...И Кирилл Антонович не успел даже и слова молвить, он только было, рот открыл... как Татьяна Ивановна ушла, а тот так и остался сидеть с открытым ртом в недоумении. Она вышла из административного здания медленно, в глубокой задумчивости подошла к своему «Опелю»... Хлопнула дверца, заработал равномерно и еле слышно двигатель, а через несколько минут она уже мчалась по проспекту в шумном потоке движущихся автомобилей. Да, но что же ей теперь делать?
В голове её был такой хаос – такой сумбур, что мысли путались, и она никак не могла сконцентрироваться на чём-то одном конкретном. Она всячески пыталась хоть как-то найти для себя какое-нибудь объяснение или решение, которое смогло бы помочь ей в сложившейся ситуации. Мысленно Татьяна Ивановна перебирала разные варианты. Вдруг кое-что, вспомнив она резко прямо через две сплошные линии, развернула свой «Опель» в обратную сторону немного внеся сумятицы в движении других автомобилей на дороге. Спереди и сзади завизжали тормоза, зазвучали психованно и испуганно сигналы, но всё обошлось без дорожно-транспортного происшествия.
Через полчаса она была уже у «Лиса» (это Лёха – тот молодой человек, бандит) и с нетерпением давила на кнопку звонка его квартиры. Дверь открылась быстро: – Вот это да! Кого мы видим – и без охраны... Привет, Татьяна! Каким ветром, – немного посторонившись и пропуская её в помещение, радостно проговорил Лёха, – занесло нашего дирехтура к столь низшим слоям населения? – Привет, Лис! У меня очень серьёзное дело к тебе. Можно сказать вопрос: жизни и смерти. Татьяна Ивановна молча разулась и прошла в комнату, осматриваясь вокруг себя. Здесь она была впервые хоть, и адрес знала уже давно. Это была совсем обычная двухкомнатная квартира девятиэтажного панельного дома. Всё было на удивление просто и даже можно сказать несколько бедновато. Обшарпанные дешёвые обои. Обычная вдоль стены слева «стенка» (которые пользовались особой популярностью лет десять назад). Ковёр на стене со стороны дивана и ковёр на полу и если бы не аппаратура, которая занимала самое значительное место в комнате то, вообще можно было бы смело сказать, что бандиты в России ведут аскетический образ жизни. А тут было сразу видно, что человек жуткий меломан. – Да, а я думала, что российские бандиты намного лучше живут. – Тут скажу тебе, Татьян, ты глубоко ошибалась. Пойдём лучше на кухню. Там чайник поставлю: чай-кофей попьём, да и побазарим. Что у тебя там произошло? По пустякам-то ясное дело не пришла б. – Ах! Знаете ли, Лис... А можно я буду вас лучше называть Алексеем? А то мне это как-то не очень удобно, – и она тут же на ходу вопросительно заглянула молодому человеку в глаза. И тут же получив от него одобрительный кивок, присаживаясь как раз в тот момент на указанное ей место продолжила:
– Алексей, дело в том, что один так сказать государственный деятель. А именно некий Кирилл Антонович один из замов Главы администрации мне мстит за то, Алёша, что я однажды... В общем, Алёш, меня дуру угораздило как-тось к нему... Алексей, на загородную виллу его – в загородный его дом, Алёш, это под Первомайским где-то... попасть. Так поехали-то просто... повеселиться... пообщаться. Повеселиться. Отдохнуть. Я даже его сразу и предупредила перед самой поездкой туда, Алексей, чтобы он, мол, никаких планов себе постельных там, чтобы себе не строил... никаких, Алексей, иллюзий... В общем, я ему не дала... – тут она густо покраснела, как будто совершила в тот раз какой-то немыслимо постыдный поступок, – а он теперь... Алёша... козни всякие «чинушные» свои строит.
Татьяна Ивановна говорила всё это, когда они уже находились в кухне, где она заняла место у стола со стороны окна, куда Алексей своевременно указал ей и, в общем-то, за этим как раз её рассказиком-то они и расположились уже. В кухне всё так же было очень скромно, но чисто и аккуратно, несмотря на то, что Алексей жил один. (Так как она где-то случаем слышала, что родители его живут в каком-то совсем другом городе.)
– И ты, конечно, Татьяна, пришла за помощью... за защитой... Я правильно тебя понял? – и он, не дожидаясь ответа, продолжил, – правильно сделала! Мы этот вопрос «разрулим» в элементе. Даже не переживай! Вот здесь, – он с полки кухонного гарнитура достал ручку с блокнотом и положил перед ней, – напиши о нём всё, что ты знаешь: где работает, где живёт и т.д. и т.п. Мы его разыщем и, конечно же, с ним культурно поговорим...
Она тут же сразу коротко и ясно всё расписала: чего о том сама знала. А дальше они ещё где-то с часик, наверное, культурно посидели, поговорили о том и сём. Лёха рассказал Татьяне о своей девушке Марине, с которой они собираются пожениться и что Марина теперь на третьем месяце беременности – а, следовательно: он скоро будет папой! – и они уже подали заявление в ЗАГС. И очень скоро где-то через месяц у них будет шикарная свадьба, на которую, кстати, он её уже заранее тоже приглашает. Хотя она ещё будет специально им об этом уведомлена. Потом Татьяна Ивановна, значительно уже успокоившись, поехала домой, предварительно заехав к свекрови за детьми. Николая дома не было – он был на работе. Поэтому ей опять не удалось с ним поговорить о перемирии. Потому как он пока вообще об этом даже категорически не хочет разговаривать и всячески поэтому, наверное, избегает их встреч. Она собиралась неоднократно ещё раз как-нибудь улучить такой момент, чтобы всё-таки уговорить его начать всё сначала как прежде, но уже пересмотрев её ошибки и перегибы. Сейчас у неё всё равно на душе было более-менее хорошо! Светланка и Костик были очень рады мамке, весело о чём-то теперь щебетали между собой на заднем сиденье. Так как дома было шаром покати из еды то: она решила вместе с детьми заехать в кафе. Пообедав, они потом прошлись так же все вместе по магазинам и закупили продуктов. А уже потом весело провели прекрасный вечер дома.
На следующее утро, подвезя по пути на работу детей до школы, она приехала, как полагается на работу. И как обычно, перед тем как войти в свой кабинет по негласной традиции как повелось – они поздоровались и, перекинувшись парой добрых фраз с секретарём Юлей, вошла в кабинет. В течение всего последующего дня самозабвенно и даже с некоторым увлечением она занималась впервые за эти несколько месяцев своей работой. Дети в школе оставались на продлёнку где они: обедали, делали домашние уроки, отдыхали и играли с другими детьми, а вечером она их забирала домой. Так прошло два дня. Пока не появился Виктор (тоже бандит из той же группировки) который войдя в её кабинет вдруг с некоторой, хотя и еле заметной грустью сообщил ей, что вместо Лиса теперь будет приходить он.
– А куда делся Алексей? – с некоторым удивлением и разочарованием спросила она, как-то успев за прошлую встречу у него дома сильнее сдружиться с ним, да и не понимая вовсе к чему всякие эти перестановки. На что Виктор, уходя, коротко ответил ей: – Лис! Теперь в гостях у Бога... – и быстро ушёл.
Всё дело в том, что когда Татьяна Ивановна оставила данные на Кирилла Антоновича, и сама уехала, Лёха тотчас же созвонился с «братвой». Он передал им жалобу с объекта находящегося под их «крышей». Буквально через час, лично сам Лис уже был в кабинете Кирилла Антоновича (разумеется, без всякой очереди и предварительной записи) с «предъявой» к нему. Где Кирилл Антонович в свою очередь сразу созвонился уже со своими «братками» и тут же передал трубку Лису. Таким, собственно говоря, образом как раз и была тогда «забита стрелка» на определённое время и место.
Обычно встречи при «забивании стрелок» происходили в безлюдных местах. Где-то на пригородных пустырях чтобы никто не мог помешать – спокойному «разбору базара» между переговаривающимися сторонами. В городе несколько районов и на каждый район по одной крупной «бригаде», но на самом же деле конечно количество группировок (в общем, по городу) было гораздо больше. Постоянно происходили всякие «кипения» в этой взрывоопасной среде. Одни группы распадались, зато тут же появлялись в удвоенном количестве другие. Трудно было сказать, сколько их было на самом деле. Но самих этих групп было на самом деле гораздо больше, чем, во всяком случае, сообщалось по обыкновению в милицейских сводках и все они без исключения бились с огнестрельным оружием в руках ежедневно не на жизнь, а на смерть – отстаивая своё место под солнцем.
Причём чем мельче была группировка, тем зачастую безрассуднее и ожесточённее, а самое главное наглее и отчаяннее она отстаивала свои «права». То и дело между их клиентами возникали конфликты. И эти конфликты ежедневно «разруливались» этими «крышами». То есть улаживались «на разборках» по предоставленным самой жизнью определённым «понятиям». Обычно самими участниками, то есть вооружённой огнестрельным оружием «братвой» в том или ином месте. Довольно-таки часто происходили перестрелки и бойни: с соответствующим числом убитых и раненых молодых и крепких парней с той и другой из сторон.
То же самое произошло и сейчас. Люди сошлись и, не придя ни к какому взаимоприемлемому соглашению, решили в очередной раз договориться силой оружия. За всем этим естественно скорей всего крылись и ещё какие-нибудь свои тайные и давние причины, а эта «мелочь» лишь послужила поводом. В то ранее утро как передавали в новостях, потом по местному телевидению погибло с обеих сторон – семь человек. Лис – он же Алексей: мужчина двадцати девяти лет, холост (так, пожалуй, мы его и запомним) неоднократный чемпион Советского Союза, двукратный чемпион Европы, серебряный призёр чемпионата мира, мастер спорта по вольной борьбе и т.д. и т. п. – погиб в перестрелке между группировками организованной преступности... * * *
Сообщение отредактировал zhora50 - Вторник, 01.05.2012, 14:22
Геннадий Николаевич ушёл и с его уходом, стало как-то уж чересчур почему-то пусто – и так нестерпимо пусто! в душе Вячеслава Сергеевича, что он даже сейчас немного пожалел о том, что тому так скоро пришлось уйти. Но иначе поступать, конечно же, тот и не должен был. Потому как могут в скором времени, считай уже вот-вот появиться и другие участники их группировки – их волчьей стаи. А сейчас? – сейчас это даже очень хорошо, что он остался теперь один. Ему как раз ещё очень многое надо обдумать и решить до их появления. Он прекрасно понимал, что теперь у него будет, несомненно, само собой свой «геморрой». Свои каверзные (всякие «штучки-дрючки») и скорей всего в первую очередь всё те же «психические проблемы» и нервотрёпка. Какие-то там, на первый взгляд кажущиеся ему вовсе даже ненадобными все эти теперь объяснения со своими бывшими подельниками.
Ко всей этой чуши он был не только абсолютно безразличным, но и вообще она ему казалась даже скорее лишней (или так он, во всяком случае, может быть, просто на это себя настраивал). Типа того: так что же они ему, поэтому поводу могут вообще сказать или тотчас скажут? Какие могут со своей стороны «налепить предъявы»? И какими могут вдруг случиться всё-таки для него они острыми – все эти их претензии по сути своей. Да и вообще: он даже уже себе пытался как-то представить их всех – вообразить перед своими глазами, но этого у него никак не получалось.
Он знает точно, что он им совершенно ничего не должен. И ни чем перед ними не обязан – всё, что он делал – он делал только сам. А всё-таки, наверное, какими у них будут «дурашливыми их рожи» – и их широко раскрытые «хлебала», когда он вдруг сообщит им о своём непоколебимом намерении... Как они вообще к этому отнесутся?! Тут, он даже невольно засмеялся слегка, но смех тот, правда, был слишком всё-таки для такого громкого своего названия определённо мало или скорее совсем мизерно значительным. Скорее это была некая пародия такового действия, нежели само проявление в полном его виде и присущем ему объёме. А потому следом за тем вроде как заблудившимся проявлением вылезло теперь уже новое уродливое и даже наверняка ядовитое какое-то скверное предчувствие чего-то приближающегося к нему: неумолимого, безжалостного и в тоже время бесконечно омерзительного. Определённо, при возможном некотором стечении обстоятельств могущее элементарно оказаться в конечном итоге даже смертельным.
Таков был тот мир, в котором он уже довольно-таки долгий срок копошился – вот именно! – копошился, а не иначе. Где они ради наживы пожирали всех вокруг себя и готовы сожрать, кроме того в любой момент даже друг друга. И трудно сказать, куда и по каким рельсам вообще нёсся этот бешено мчащийся преступный состав. У которого нет – стоп-крана! Но с которого непременно необходимо уже как можно скорее спрыгивать. А это значит надо немедленно покидать его на полном ходу при любой полнейшей опасности... И каким бы не, казалось бы, это безумством он просто должен это сделать! Теперь в его сознании в абсолютно полной мере всё это вдруг выяснилось для него раз и навсегда – а значит, и нет назад уже пути. И не надо… лучше уж тогда даже смерть!
Теперь-то его матушка всё знает, они обсудили с ней давеча в ту долгую ночь, в которую они окончательно тогда решили, что он непременно уйдёт из банды и затем следом отправится в монастырь для замаливания своих грехов. Уйти – чтобы спасти там, в каждодневных и беспрестанных молитвах свою упавшую в поганый мерзопакостный омут душу, душу было растерявшуюся в нём в том неожиданном для неё умерщвлении самой себя. Так, в общем-то, и постановили они вместе с матушкой. Решили так же: что человека того которого он отпустит обязательно он потом пошлёт к матушке чтобы пристроить его – помочь ему – вылезти из этой «страшной трясины бедствий». А поэтому тот теперь будет жить в одной из комнат их квартиры на правах собственной. Чего он собственно уже сделал: отпустил и передал ему адрес. Осталось за малым: объясниться с бывшими «товарищами» и покинуть этот суетный светский мир, уйдя в монастырь.
Вячеслав знал, что вот-вот с минуты на минуту должны уже начинать в неопределённом порядке появляться кто-то из его бывших подручных и соратников по грабежам. Вследствие этого выйдя на улицу, он присел на лавочку и решил ещё раз в голове прокрутить, что и как он будет говорить. Сначала собирался он, дождавшись и собрав всех тех вместе объявить им о своём таком намерении как бы разом – всем; поэтому сейчас он заранее хотел продумать хорошенько свою речь, чтобы потом не мямлить, а говорить твёрдо и уверенно. Но как назло мысли либо урывками путались, либо совершенно отсутствовали: ну хоть какая-нибудь более менее путёвая пусть и завалящаяся бы появилась. Ноль! Тогда он решил, что поступит, так как получится само по себе.
Первым подкатил на своём новеньком «Фольксваген» – почти нулёвом – самой последней модели как тот сам частенько не без гордости в весёлых компаниях хвастался – здоровенный Борман. Борманом его кликали ещё с давнишних времён, когда они – многие из них – только как раз начинали заниматься классической борьбой (им было по десять – двенадцать лет тогда) под руководством одного прекрасного тренера на спортивном манеже центрального стадиона города. Тогда это было совершенно мирное прозвище, однако теперь которое, выдержав немало «передряг и лихолетий» немыслимо окрепло – став по достоинству настоящим боевым «погонялом». Он и в центральной тюрьме, где он «чалился» восемь месяцев пока был под следствием, закалился и сам – и подкрепил имидж «блатного урки». Если, по правде говоря, то – во всей этой «чехарде» было больше рисовки, нежели истинного зековсого геройства (настоящий рецидивист на это только бы иронично ухмыльнулся), но так или иначе он ни в чём не проиграл.
Они увидели друг друга ещё издалека. Вячеслав сидел, облокотившись о стену сарая, а Борман как раз только заруливал на парковку. Припарковавшись ловко и умеючи он выпрыгнул из авто и не закрывая двери несколько тяжеловатой походкой с широченной улыбочкой направился прямо к нему. Стараясь двигаться как-то по-простецки тот вероятно не думал, что выглядел наоборот довольно-таки смешно. Он видимо предполагал, что идёт-то красиво даже величаво («как в море лодочка»), а в реале получалось несколько по-медвежьи, неуклюже при этом вертя задницей как бы пританцовывая кривыми косолапыми и толстыми ногами, да ещё и напевая чего-то трогательное, судя по гримасам. Сразу видно, что настроение у него было великолепное.
– Здравие, бояре! – это была его любимая манера приветствовать своих корешей. По сути это говорило, что тот с кем он таким макаром поздоровался, по меньшей мере, его наидревнейший корешок. Вячеслав нехотя кивнул ему и даже слегка отвернулся пока тот не подошёл к нему вплотную и не протянул ему руку. Он просто хорошо знал всю «говнистость» натуры того и был меньше всего рад теперь что тот оказался самым первым. Он равнодушно пожал протянутую руку, чем вызвал поначалу некоторое лёгкое удивление, следом уже быстро переросшее в яркую и заметную даже со стороны ядовитую обиду.
– Волчара, шо случилось? Грустный главно такой... Шо тёлка шо ли кака не дала? – он вообще был жутким бабником, но чисто только по-своему. В постели женщины всегда для него были только как прислуга над его обнажённым телом. Он – очень большой был в сексе эгоист. В женщинах он просто как бы ни замечал людей, а вполне открыто их даже презирал; с сексуальными партнёршами был всегда чрезвычайно груб, поэтому они у него постоянно были разные. Больше двух постельных встреч мало кто из них выдерживал. Женщин он примитивно покупал. Вряд ли он когда-нибудь сможет вообще найти себе жену. Впрочем, если только какую-то заядлую мазохистку? – Ну, Волчара... нелады, братан, совсем нелады! – тем временем закончил он.
И тут он, даже не договорив ещё тех самых своих фраз, уже обратил своё изумлённое внимание при этом как гиппопотам шутливо раззява нарочно, скорее, для комичности рот на широко распахнутые ворота сарая. Со странным несколько шутовским выражением в физиономии, а к тому же ещё и с каким-то вычурно трепетным волнением или даже более того с озабоченным изумлением Борман теперь тихонько подкрался к открытому проёму и как-то по «куриному» только что не кудахча, заглянул туда. – А где этот-то хрен морковкин? Где этот сорняк хренов?! Волчара, он чи шо смылся шоль гадила как-тось, во!? А я и смотрю ты какой-то угрюмый шибко... – Нет, Борман, он не смылся… – А шо це таки? Я не бачу... – Я отпустил его, Борман. – В смысле? – Без смысла! – Не понял! – На волю я его отпустил. И сам, кстати, собираюсь уходить. Всё, Борман, ухожу я от вас. Завязываю я! Не хочу больше быть в бригаде... – Слушай, Волчара, пойдём, поищем его, он не мог далеко уйти, – всё ещё не мог поверить услышанному от Вячеслава Борман, – да я... даже наверняка знаю, где этот урод сейчас прячется! – Ты что, Борман, дурак или притворяешься? Я же тебе русским языком уже объяснил, а ты как баран чего-то не въезжаешь... Ухожу я из бригады! Видимо всё-таки до Бормана начинало потихоньку кое-что мало-мальски доходить, но он всё же с каким-то сомнением пока присматривался к нему и вдруг ехидно как бы чего-то неожиданно сообразив, съязвил: – Шо к Тёртыму шо ли подашься? Думашь там лучше?! – Дурак ты, Борман! Я вообще ухожу... в монастырь... – тут Вячеслав Сергеевич подумал: «да кому я собственно объяснять-то собрался? Уйду сейчас, а Борман остальным сам всё передаст. В конце концов, отчитываться перед ними я не намерен». И он несколько брезгливо, ещё раз осмотрев внимательно Бормана с ног до головы как бы намереваясь запомнить на всю оставшуюся жизнь, с какими людьми на будущее ему лучше теперь больше никогда не встречаться или лучше даже не иметь вообще ничего общего. Потом как-то с недовольным выражением лица он хмыкнул и, отвернувшись, было, уже двинулся в сторону своей тачки, чтобы сесть в неё и уехать. Только теперь видимо до Бормана всё-таки что-то там уже совсем дошло, и он кроме всего этого понял и достаточно конкретно, что Волчара сейчас совершенно не был настроен на какие-нибудь там шуточки. Поэтому прыжком догнав Вячеслава, вдруг схватил его за грудки, и грубо развернув к себе лицом глядя при этом куда-то ему в нос заорал, обильно брызгая слюною тому в подбородок:
– Ты шо, Волчара, в натуре?! Ты шо блин с дуба рухнул, тлять? Мы шо тут, по-твоему, в бирюльки музьдякаемся?! Зассал шо ли... Э, да ты точно зассал падла, кругом братва гибнет – битвы всякие кругом, а ты сука решил смыться, падла! Нет, я всегда знал, всегда подозревал в тебе гниду тухлую трусливую!.. Никуда ты, падла, не пойдёшь, я сказал!.. Ты понял?.. – и, увидев, что тот спокойно освободившись от его захвата одним коротким, но достаточно мощным рывком собирается явно и дальше продолжить свой путь. Борман вдруг как бы чего-то, вспомнив, сунул быстро руку за спину, но не успел... и глазом моргнуть. Ему прямо в нос прямо меж глаз был уже направлен неимоверного калибра огромный ствол. Поэтому доканчивая чисто механически свои действия, но получив некоторый сбой в команде: мозг – ошибся. Так как ранее рука уже почти было выхватила пистолет после первой команды, но та неожиданность опережения сбила его с толку и растерявшийся организм как бы спасовав, выронил оружие... Борман вдогонку кинулся, снова пытаясь всё-таки напоследках поймать пистолет, а получилось наоборот. Случайно откинул по неловкости, неуклюже ловившей рукой его ещё дальше от них обоих в сторону метра на два на три. Большой пистолет кувырком затерялся в траве. Тут Борман вообще как бы мгновенно заморозился. Нельзя сказать, что испугался потому, как кипел открытой ненавистью. Но уж потерялся немного точно.
Борман, ошалев от своей нерасторопности с досадой, медленно поднял руки и отступил в нерешительности назад. Вячеслав улыбнулся на эту глупую ситуацию, а больше на застывшую совершенно слабоумную гримасу Бормана – глядя на него совершенно беззлобно. Вдруг – ну уж чего совсем не мог, наверное, ожидать Борман Вячеслав как-то перехватив быстро свой пистолет из руки в руку, тут же протянул ему револьвер рукояткой вперёд как бы этим жестом говоря: «держи! и больше не теряй...» А затем, когда тот невольно принимая протянутое ему оружие и совсем ничего не соображая, наконец, всё-таки взял его Вячеслав молча повернулся и дальше проследовал к авто.
Борман, в руке которого неожиданно оказалось оружие само собой сразу же, как только опомнился, соизволил его использовать по его прямому назначению. И нацелившись Вячеславу в спину, дважды нажал на спусковой крючок... Выстрелов не прозвучало – только щелчки. Вячеслав, тем не менее, даже не обернувшись, следовал далее. Тогда Борман, уже в панике отшвырнул в сторону не выстреливший пистолет. Подумав второпях, что тот неисправен или совсем ни о чём, не подумав (а просто матюгнулся в сердцах!) уже ища на ходу свой «родной» ТТ. и найдя его глазами, мигом подбежал и, схватив его, так же теперь направил его на открывшего в тот момент дверцу своего автомобиля Вячеслава... И тут их взгляды встретились. Вячеслав понимал, что вряд ли уже тот-то «ствол» окажется незаряженным. Но он абсолютно спокойно встретил столь опасный момент в своей жизни, может быть и самый что ни на есть – последний. У него даже в голове промелькнуло: «прощайте милые девчонки». (Подразумевая: матушку и Катеньку.) Но он тут может быть даже сделал это больше для того чтобы себя как-то что ли подзадорить напоследок или уж как говориться – умирать так с песней! – улыбнулся Борману, подмигнул ему с задоринкой, и, садясь уже в машину, так же попросту кинул тому фразу, как бы на прощание, совершенно конечно, «наобум Лазаря»:
– Да он тоже не выстрелит, Борман; сегодня нестрельная погода, пока! Борман, с самодовольной ухмылкой садиста два раза нажал на спусковой крючок... С такого расстояния промахнуться такому стрелку как он – тренирующемуся в стрельбе на тайной своей полянке в лесу, каждое воскресенье – почти немыслимо. Сердце его злорадствовало, давненько он мечтал: «завалить» Волчару и вот, наконец, его мечта сбылась... Но снова всё те же сухие щелчки!.. Борман почти в истерике – на грани сумасшествия распсиховавшись с топотанием ног, шмякнул вдруг пистолет со всего размаху об землю и, продолжая своё возмущение уже в полном бессилии, проковылял и уселся на лавочку. С уничтожающей ненавистью он тогда глядел на то, как Вячеслав Сергеевич на своём автомобиле тем временем уже отдалялся всё дальше и дальше. * * *
Вот так вот и получилось с ним; когда он уходил: он ещё очень долго не мог поверить ни ушам своим, ни даже глазам. Единственно, что он мог без каких-либо обиняков теперь с уверенностью сказать: так это то, что этот паренёк ему однозначно очень и очень понравился. А вот чем? – на этот вопрос, пожалуй, было бы трудно с такой же лёгкостью уже дать вразумительный ответ прямо сейчас же, сходу. Однако всё равно он точнёхонько и непременно знал, что благоволение это брало свои корни отнюдь совсем не из той почвы, откуда якобы обычно берёт своё начало простая почти рефлекторная, но и в тоже время вполне легко объяснимая чисто человеческая благодарность за элементарное избавление его от смерти. Не углубляясь в обширные рассуждения и излишнюю полемику можно было смело сделать верный вывод, что тот просто-напросто симпатизировал ему, как он это тотчас ощущал – чисто даже визуально внешним ну что ли славянским каким-то своим обликом. Хотя и это совсем ничего не объясняло. Потому как что-то в нём чувствовалось кроме всего прочего ещё и очень искреннее и даже фундаментальное откровенно некое человеколюбивое качество.
Он сейчас пока не мог точно сообразить: как и что – тут чего-либо объяснять по этому поводу ни то чтобы себе или кому-то ещё более интересующемуся конкретно, чтобы делать там какие-нибудь поспешные выводы или уже даже проводить какие-никакие там параллельные и серьёзные умозаключения. Вообще типа: что и, как и почему? – ибо в голове у него была всё-таки сумятица на данном отрезке времени: какой-то вернее винегрет! Да что там – бардак!.. А впрочем, что я опять-то такое тут говорю. Вы и сами, наверняка должно быть теперь уже догадываетесь или как-то всё-таки сможете даже явно себе представить это. Иной раз, опосля праздника-то идёшь домой, а в «котелке» – трамтарарам неописуемый! А тут всё-таки можно даже смело констатировать, что он шествует после целых убийственных в нервозном отношении суток; практически с не меньшей смелостью можно ещё добавить, что он с несостоявшихся собственных похорон идёт.
Рука его была до сих пор в кармане, а в руке была записка, которую он ещё там получив от молодого человека туда определил. И не вытаскивал теперь, судорожно зажав её в пальцах (аж пальцы ломило!). Он так и шёл, боясь потерять её, как будто бумажка с написанным на ней аккуратным подчерком адресом (это куда, по словам молодого человека, он должен немедленно проследовать) могла улететь как птичка. И тут он, как бы вдруг спохватившись, поспешно вынул руку из кармана. Судорожно торопясь, развернул, расправил листочек и сразу, лицом зарывшись в него начал усердно в отблеске луны читать содержимое. Решив, что лучше всего, если он вообще прочтёт её содержимое и просто-напросто запомнит написанную в ней информацию.
Ах, как он был удивлён! Когда прочитал знакомые и улицу и даже номер дома. Оказывается, он уже как минимум год постоянно ошивался рядом – ничего к тому же и, не подозревая даже. Вблизи долгое время ходил там нисколько и не думая, что судьба злодейка его однажды порадует таким сюрпризом как сейчас. Дело в том что они с Фомичом частенько проходили мимо того дома с некоторой даже завистью наблюдая (как они тогда думали) бесхлопотно ютившихся в том доме и прекрасном скверике – тихих и добрых людей. Там, по его же (того молодого человека) словам должно быть его уже теперь ждёт женщина – мать этого весьма странного молодого человека. Ну что ж если это, правда, о чём тот ему говорил то вероятнее всего, у него теперь больше действительно не будет проблем с жильём, даже прописку обещали и он сможет, наконец, устроиться на работу. Неужели такое вообще возможно? Ему в это совершенно никак не верилось: да хоть ты тресни! Хотя кто его знает?.. Странный молодой человек – весьма странный! И вообще, почему всё-таки он решил его свести со своею матерью. С какой такой стати он вдруг решил его отпустить даже специально для этого приехал ночью?.. Всё-таки волей-неволей эти вопросы теперь уже почему-то сами самостоятельно барахтались в его голове. Настырно выпячиваясь и как бы даже требуя теперь снова и снова хоть какого-нибудь ответа. Но ответа не было. Пока – не было.
Пройдя лесом в общей сложности немногим немалым где-то, наверное, с час он, в конце концов, вышел на какое-то шоссе. Уже полностью рассвело. Но время всё равно было ещё слишком раннее и вряд ли, могла пока появиться какая-нибудь машина, а куда идти дальше хотя бы просто в какую сторону он тоже не знал. И поэтому увидев с боку шоссе прекрасный пенёк, он сел на него. Только-только он, потихонечку, вот только сейчас он начинает приходить в себя. Утренняя свежесть немного охладила его пальцы рук и ног. Где-то звонко пел соловей, как будто встречал его доброй вестью о продолжении его жизненного пути. Так славно заливался, как будто ласкал виртуозными трелями за эту ночь его уставшую душу, как бы в настоящее время, сообщая или даже как бы предвещая ему о его дальнейшей – прекрасной! – безоблачной жизни. Геннадий Николаевич почему-то порой откуда-то твёрдо знал, что с ним ничего не может случиться плохого. И пока, во всяком случае, пока до этих пор его предчувствия постоянно сбывались. Судьба, проводила нередко его по жутчайшим местам, благосклонно всё-таки сама как бы оберегая его от острых смертоносных своих лезвий лишь частенько всё-таки пугая его, но, не выполняя физического его уничтожения. Хоть он это и чувствовал как бы заранее, но всё равно случалось иногда уж невозможно как бывало страшновато. Особенно было страшно, когда он только начинал понимать в какую передрягу на этот раз, вообще попал. Да! Это было что-то... Он дважды чуть не описался... Это сейчас звучит немного всё чуточку смешно, когда события уже на сегодняшний день теперь позади – а вот тогда-то!.. И он начал опять невольно всё вспоминать.
Как появился этот молодой человек... (Господи! он даже имени-то его и не знает). Надо было конечно спросить. Вот всё-таки балбес! Даже в таких элементарных вещах и то опростоволосился. Потом его мысли вдруг повели его сознание путаными лабиринтами к тому: как тогда, совершенно вдруг, как-то внезапно, абсолютно неожиданно, тот паренёк спросил. Спросил ни с того ни с сего верит ли он после того как узнал его имя – верит ли Геннадий Николаевич – да! так и спросил, верит ли Геннадий Николаевич в Бога? Вопрос этот прямо можно сказать его – ошеломил! Застал врасплох. Он помнит прекрасно сейчас сам что он в тот момент, когда говорил – «что конечно верит!» – на самом деле ещё не ведал даже что он вообще дальше, потом будет высказывать, если потребуются объяснения. Или высказывания каких-то собственных мнений по этому вопросу. Не было в голове совершенно ни одной мыслишки... только пустота! Но когда тот с каким-то странным видом – очень странным! С одной стороны как бы скептически даже с какой-то ехидцей и ядовитостью улыбаясь, а с другой стороны одновременно как бы уже другой человек тоже живущий в нём робко спросил. И с каким-то уж чересчур жалобным даже каким-то детским – особенно в глазах! – выражением справлялся. Причём голос его тоже был несколько двояк: какой-то ехидно-умоляющий.
– Ну и где – этот ваш Бог? А дальше всё как бы застыло; заморозилось. Геннадий Николаевич до сих пор не может никак понять, что же тогда вообще произошло... что такое случилось? То ли его мозги, соскучившись по лекциям которые он когда-то с таким удовольствием декламировал, вот именно декламировал как поэзию, а не просто читал. С пылкой любовью к предмету иной раз, подслащивая свою речь пикантными шуточками, а порой меняя резко направление и отстраняясь чуть-чуть от главной темы, уводил аудиторию в совершенно другой – несколько сказочный мир. Даже некоторые студенты с других факультетов нередко захаживали в аудиторию послушать его лекции, и он никогда не противился этому. Что самое интересное так это то что, несмотря на явно иногда заметную удалённость от темы он всегда великолепно вёл её всё-таки ортодоксально рядышком, выражая свои идеи по заданной теме последовательно, и всё у него получалось на славу. Многие студентки были просто влюблены тогда в него. Они посылали ему свои наивные записочки с душевными признаниями на что он, конечно же, в своё время по-тогдашнему своему восприятию ценностей жизни – само собой «правильно» реагировал и не пропускал без внимания ни одной юбки. И тему проходили, и аудитория не дремала, а восхищённо «пожирала» его глазами и если можно так выразиться ушами...
А тут он лично сам не понял, что же это такое с ним тогда произошло. Он никогда особенно-то и не интересовался: ни религиозными книгами, ни конкретно теософией, ни другой какой-то ещё подобно этой литературой. Бабушка (он как сейчас помнит) когда он был ещё совсем маленьким, читала ему тогда ветхий завет, да и он сам, как только читать научился, потом новый завет одолел. Даже перечитал его дважды кряду. Это была его вообще самая первая – «такая толстая книга». Да и думал, нередко бывало об этом, несомненно, очень и очень часто и помногу. А в остальном: где-то там – чего-то прочтёт, где-то здесь – чего-то услышит. И всё! Если только в студенческие годы было такое, интересовался чуток хиромантией. Да и помнит, прочёл как-то на третьем курсе между семестрами «Раджа йогу» – да и всё! А тут как нахлынули совсем не его... даже слова-то какие-то не его и манера другая и говорил как будто кто-то другой. Что он и сам его слушал – и слышал многое впервые... И зачастую звучавшее: поначалу даже казалось нелепым – абсурдным! – не поддающимся пониманию к тому же сказано было часто с каким-то подвыподвертом... Он только сейчас, полностью сам осознал или всё же не на сто процентов – а только частями, что же именно он в тот раз – «выдал на верха»...
Вдруг там вдали он ясно увидел, сначала что-то засверкало на солнце, а чуть позже он понял, что это не что иное, как непременно приближающийся грузовой автомобиль. Геннадий Николаевич встал и поднял руку. Как ни странно, но грузовик, а это был «КамАЗ-дальнобойщик» остановился. Геннадий Николаевич открыл дверь и, в общем-то, безо всякой надежды даже голосом как бы уже заранее извиняясь, спросил: – Извините, мил-человек, будьте так любезны, объясните старому дураку, где я вообще нахожусь и далеко ли до города? Водитель, мужичок средних лет, с улыбчивой физиономией и уставшими глазами усмехнувшись, проявил чувство юмора: – Бать, ты, что с луны свалился? До города ещё ажно вёрст десять буде... Если табе туды залазь!.. Чего оробел? Карабкайся, Юшкин кот! – Да у меня это... денег нет! – Ну и что... брезгавашь что ль? Другого лунохода ты может ваще ещё очень долго, дожидаться будешь! Садись! – и он уж в нетерпении нажал на газ торопясь отпустить сцепление. После чего даже машина как будто проревела, гневно требуя поторопиться: «Садись!!! Тляяя». Геннадий Николаевич дважды себя упрашивать не позволил. Он как пацан проворно для своего возраста запрыгнул в кабину, уселся и не успел он ещё захлопнуть дверь, как они уже вовсю мчались дальше по шоссе. – Ты это что за грибами, что ли ходил? Заблудился?.. Так вроде раноть?.. – располагаясь к длинной беседе, пробурчал шофёр, сразу видно уже отчаянно борясь со сном: – Эх! Домчимся ща... в ванну нырну и сразу там усну!.. Едрён корень! Это ж надо сменщика по пути в больницу пришлось уложить. Хорошо всё случилось-то рядышком, а то кыркнулся б Вася! И было б: «Вася – я снеслася!». И все дела... Таперь надо буде ащщо Матрёнке егойной стукануть, а то он там с тоски помрёть...
Водила ехал и тараторил как из пулемёта. Геннадий Николаевич чувствовал, что согреваясь, начинал потихоньку клевать уже носом. Он поначалу вовсю силился, порой неупорядоченно кивал тому головой с понтом его слушал, а сам уже на самом деле давно его не понимал, и только где-то рядышком вроде бы бубнило что-то и всё! Да и шофёр хороший парень видимо попался не слишком-то гордый. Знал своё дело – только наяривал! Как и обещал: быстро домчались. Высадил он Ген-Ника на остановке у кинотеатра где тот его и попросил: оттуда до того дома всего-то десять минут неторопливой ходьбы.
Геннадий Николаевич превосходно знал, где та улица, на которой живёт та женщина, да и дом тот тоже прекрасно помнил потому, как в том же районе находился, где и Фомич живёт. (Почти по-соседски: три минуты ходьбы). Да! Что тотчас Фомич делает? Заждался его, поди... Скажет: «всё бросил его бедолагу, Ген-Ник, совсем бросил... Пропал окаянный...» Ничего скоро он к нему сам зайдёт вот только сейчас проведает эту женщину. Поклонится ей в пол, дескать, спасибо мать за сына твоего – добрый человек! Вот от смерти отвёл, а то бы всё! – хана бы была...
Хоть и шёл он, медленно не выбирая дороги, просто шёл и думал тем временем о своём, а пришёл-то быстро, да и безошибочно равно к себе домой... да и как же иначе-то! Вот вошёл во дворик он – симпатичный такой скверик тут рядом оградкой невысокой аккуратненькой огороженный, а там клумбочки всякие с разными цветочками, в скором времени которые будут – уже выросли, осталось-то только малость. Такую капельку: расцвести, раскрыться для всеобщего обозрения. Два столика, да и лавочки при них с обеих сторон. И бельё уже какая-то хозяйка вывесила, а ли со вчерашнего дня ещё висит. Маруся, небось! Здесь он точно знает, что бывал и нередко даже: мужички частенько в «доминишко» тут режутся. Замечательное местечко такое – благодать. Тополя стоят летом от солнышка прикрывают. В самый жаркий день здесь желанное спасение – прохладой. Детишкам тут вообще раздолье вдали от проезжих дорог. Город вроде, а суеты городской нет – тихо и спокойно, живи – не хочу! Вот и устраивают дети тут всякие свои шумные и задорные игры. В «казаков-разбойников», «жмурки», «выбивалы», да много игр у них тут бывает – весело! Подошёл он к подъезду дома, а ведь он даже и квартиру-то знает. На первом этаже, а этажи высокие – окна у комнат большие; помнит, кстати, как-то грелся в этом-то подъезде однажды зимой он. Тёплый, хороший подъезд, а главное люди здесь хорошие живут. Знают они его, а как же конечно знают! А вот в этой-то квартире, где сейчас та женщина-то живёт, мужик раньше одинокий обитал – пьяница горький был, да нет теперь его. Пропал, говорят, без вести куда-то. Давно.
Надавил он на звонок, услышал трель за дверью. Прислушался, слышит, кто-то шаркает вроде ближе-ближе, загремел замок, дверь открыла маленького роста женщина. Сразу он её узнал, как не узнать коли сын – на мать похож как две капли воды. Ему почему-то даже подумалось ненароком совсем ни с того ни с сего: «сын на мать похож – знать счастливым должен быть». (Поверье такое в народе есть.) – Здравствуйте! – сказал он, стараясь как можно ласковее. А сам смотрит на неё и опять думает: нет, женщина уж слишком хрупкая прямо и не верится, как такая крошка могла вот такого-то богатыря родить. Странно как-то всё! А та – тем временем как вроде бы чего-то вдруг вспомнила, распахнула дверь, улыбается только зашиблено как-то, виновато: – Здравствуйте, проходите... милости просим... А у самой почему-то слёзы по щекам потекли. Нет, не такие слёзы, которые слёзы огорчения или когда от беды какой-то там плачут. А слёзы какой-то как будто внутренней благодарности, что ли... Причём благодарности к нему за то, что пришёл... слёзы умиления какого-то... от сознания верности своего поступка что ли... И блеск в её глазах какой-то чистый добрый. Вошёл Геннадий Николаевич, представился. Представилась и она. Стоят и улыбаются друг другу, словно оба помешанные не иначе. Оказалось, что и не надо было даже никаких слов итак всё ясно...
– Вот, Геннадий Николаевич, вот в этой комнате вы теперь жить будете. Завтра, то есть, нет сегодня – прямо сейчас – как раз ЖЭУ только-только открылось. Подождите, я только свой паспорт возьму. И она быстро забежала в другую комнату, видимо у неё было уже всё наготове. Потому что Мария Никитична тут же выскочила назад только с сумочкой. И они вместе пошли на выход... на улицу... * * *
Прочитав это, если можно так выразиться произведение у некоторого читателя, возможно, невольно возникнет некое двойственное чувство. (Хотя об этом все-таки, наверное, потом.) А вполне допустимо, что кто-то – кто, пожалуй, более щепетильный или требовательный там: может вообще со мной как с автором во многом здесь совершенно не согласится. И будет даже скорей всего просто-напросто готов поспорить со мной в том или ином месте повествования. Найдя в моих рассуждениях, или даже в самой этой истории какую-нибудь неточность или может быть даже просто какую-нибудь оплошность в технике написания. Про технику написания – я пожалуй умолчу – кого устраивает того устраивает. Тут я поделать, собственно говоря, уже ничего не могу. Кроме того – что как, выслушав чьи-то замечания, конечно же, с некоторым сожалением в душе кинув взгляд на себя как бы со стороны: посмотреть да и вздохнуть уныло. Ну и само собой немножечко «всплакнуть» над убитым понапрасну временем: что есть, кому всё-таки совсем не угодил.
Это я опять пытаюсь вроде как пошутить не к месту. А так! – вообще-то я полностью полагаюсь на некоторую всё-таки хотя бы лёгкую снисходительность к себе со стороны столь почитаемого мной читателя. Скромненько сообщая ему, что я вовсе и не требую – да Боже упаси! – каких-нибудь себе громких и всяческих тому подобных похвал, а вполне спокойно удовольствуюсь хотя бы тем, что останусь в некоей милости, будучи просто до конца выслушанным или то есть прочитанным.
Всё это само собой вполне может иметь под собой некую зыбкую почву, но я отнюдь и не претендую на столь высокое звание как звание историка. И мне вообще как-то немного ещё со школьной поры всегда трудновато давались все эти исторические цифры и всякие там тонкости точных дат. То есть, иначе говоря, насколько мною изложены какие-то там события, сохранившиеся с той или иной степенью точности в моей памяти – ровно настолько они и правдивы. (Тут, я даже не побоюсь каких-то там мщений от возможных таинственных лиц или даже каких-то «предъяв» с их стороны.) А поскольку в моей голове нередко бывает такое, что вся информация очень часто как-то смешивается кроме, пожалуй, самого главного или основного. И это касается, конечно же, самих конкретных событий свершившихся, так что их, безусловно, можно выдать за цепочку определённых фактов. Однако, разумеется, что вам (уж простите меня великодушно!) ничего и не оставалось-то делать, как принимать изложенное таковым, каким оно, собственно говоря, тут излилось!
Это в принципе ни столько важно, в конце концов. Потому как если вы мой добрый читатель всё-таки в прочтении своём добрались до данного замысловатого места – честно скажу! Я уже от всей души очень рад: в первую очередь за себя и, конечно же, извиняюсь, но скажу правду, хоть она и не очень-то подымет меня в ваших глазах, а всё-таки – но и в чуть меньшей степени за вас.
Конечно, как у любого нормального человека по поводу особенно некоторых героев романа, которые там чем-то особенно запомнились или просто вызвали некое скромное любопытство. А может быть даже, и полюбились чем-то! Так или иначе – но, несомненно, возникнут (и даже должны, наверное!) какие-то там своеобразные вопросы. А так как напрямую мне мало кто их лично, то есть глядя мне прямо в глаза, сможет – задать. Что собственно ещё в большей степени облегчает мне выполнение моей задачи: ибо тут я смело могу малость и приврать, где-то ссылаясь на плохую память или использования вроде как бы некоего писательского приёма с весьма характерным для любого автора желанием вызвать к повествованию ещё больший интерес, причём, совершенно не опасаясь за свою жизнь и здоровье. Извините, но это я опять всё-таки всего на всего пытаюсь пошутить!
Ладно! хватит воду в ступе толочь; поэтому берусь, на себя взять такую ответственную задачу как поведать вам (почти по секрету как читателю) тут же известную мне информацию без излишних вихляний – как на духу, а, не прячась за замысловатыми фразами и при этом попусту рассусоливая. Поэтому немедленно сообщаю вам в этом эпилоге – пока ещё не остыла от тепла моей руки авторучка, но только смею заметить то – что, прежде всего, конечно самому известно. Всё-таки без обмана!
А известно-то мне хоть не так уж и много, но и не сказал бы что мало. Знаю или надеюсь, что точно знаю. Например, кое-что про Геннадия Николаевича, которого на первый взгляд судьба руководствуясь, конечно же, своими правилами поводив и не так что, как бы за ручку водят ребёнка куда-то. Ну, в садик, например или там, в парк погулять. И отнюдь далеко не с целью какой-нибудь приятной экскурсии, а тем более по столь суровым-то «помойкам» жизни. Причём в самой гуще приватных событий и без какой-либо пощады среди той же обездоленной публики, не имеющей вообще никаких прав на рядовое существование в своём родном отечестве. Людей, зачастую отдавших ему в своё время (государству, конечно же!) – здоровье и молодость. Попав потом почти ненароком у того же государства в своеобразную опалу (тут прежде всего камешек-то конечно в государственный огородец!) при этом став социально беззащитными. А так как граждане мало в общем-то вообще кому-то и чем-то обязаны кроме самих себя и своих родных да и сами от того же государства небось совсем бессчётно в своё время тоже гадостей заполучили. Хочу добавить, тем не менее и всё-таки среди основной массы граждан оказавшись поневоле в среде которых изгоями где получили к сожалению совершенно незаслуженное презрение, а то и того хуже – пустое равнодушие.
Проговорят тут мне, наверное, многие с укором: «Ну, надо же выразился!». А вот позвольте мне всё-таки настоять на своей мысли, ибо презрение напротив равнодушию ведёт всё-таки к какому-то решению данной проблемы неимущих и бездомных людей. Потому как если претит наблюдать некоторым индивидуумам таковых «тварей» – выражаясь их же словами, то соответственно будет какая-нибудь всё-таки с этой страшной проблемой даже война. А это напрямую означает, в конце концов, и конкретное решение этого вопроса (порой зачастую висящего безмятежно на широком всеобщем обозрении); тогда как равнодушие вообще не видит этой проблемы. А ведь они (эти люди – изгои) и теряются-то зачастую в связи со своим воспитанием. Имеющим некую однобокость, которая в своё время широко пропагандировалось во всей тогдашней «заполитизированной» стране. Где нередко, насильно вдалбливались те или иные нехитрые постулаты товарища Макаренко в человеческие умы и, кстати, не всё далеко было конечно – плохо, если даже где-то не сказать обратного. Мало того, люди тех времён после такого воспитания замечу в большинстве своём, оттого что сами были честны, а значит и доверчивы потому и, доверяясь другим – более «продвинутым» попадали во всякие курьёзные ситуации. Где, в конце концов, и гибли, но только усмотрю – чисто физически.
Так или иначе, проведя Геннадия Николаевича через определённые серьёзные испытания, судьба его вероятнее всего имела вполне конкретные цели. Бывший профессор, попавший в столь каверзную ситуацию, где он даже был так жестоко опущен ею (всё той же озорницей судьбой!) на столько – что дальше просто некуда! Но который, видимо так и не должен был всё-таки остаться просто Ген-Ником в силу своих духовных и умственных качеств. Прежде всего, умением своевременно овладевать своим строптивым и необузданным телом. То есть, всё-таки обуздав его широчайшие слабости и потребности. А так же теперь неожиданно всплывших совершенно новых заметьте: целомудренных и относительно добрых – морально выдержанных качеств... Она (судьба – особо выделю для тех, конечно, кто вообще в неё не верит в принципе!) всё-таки вернула его, казалось бы, к долгожданной возможности снова устроить свою жизнь. Когда он пришёл тогда к Марии Ильиничне – надеюсь, помните? – по приглашению или направлению самих же хозяев. Причём на выделенную ими ему жилплощадь. Где ему, конечно же, снова не без трудностей (из-за тех же чиновников которые вечно больше всех всего хотят!) сделали всё-таки новый паспорт, который зарегистрировали по адресу квартиры Марии Ильиничны. А жить, как и предполагалось Геннадий Николаевич, дескать, теперь будет в одной из комнат трёхкомнатной квартиры перешедшей в его личную собственность по дарственной.
Всё; вроде бы живи, казалось бы, и не тужи. Ан вот нет! Не смог он польститься чужой жилплощадью и некоторым неожиданно предложенным ему комфортом. Да и вообще чьей-то может быть где-то излишней, как он тогда посчитал добротой. И он, как только получил в руки свой новый паспорт нежданно-негаданно без каких-либо предупреждений, вдруг просто-напросто исчез. И если бы опять не случай, то мог бы пропасть с нашего поля зрения и в самом деле бесследно. Правда это снова лишь слухи, но говорят, мол, где-то однажды совсем недавно добрые люди вроде как видели то ли похожего сильно на него человека, а то ли и впрямь его самого. Тогда вроде как Геннадий Николаевич гулял в парке весьма элегантно одетый с премиленькой молоденькой дамочкой под ручку. И дружно они катили впереди себя как-то уж совсем необычайно счастливые двухместную детскую коляску с двойней. Не знаю, правда, это или сказки какие, но честно говоря, хотелось бы всё-таки надеяться, что это именно так.
Хотя знаете, чуть позже, но в подтверждение тому, о чём я вам только что тут расписывал, ссылаясь притом на какие-то там слухи – есть ещё один маленький, но весьма неопровержимый фактик. Несомненно, серьёзно дающий основания вводить данные слухи как раз в разряд правдоподобных. Дело в том, что как-то мне самому пришлось тоже по случайным обстоятельствам ещё кое от кого услышать о том же Геннадии Николаевиче. А именно от одного студента политехнического института. Сына моего одного очень хорошего знакомого, который уж очень хвалил профессора, читающего им лекции по механике. Знаете, он так красноречиво расхваливал чтение его лекций, что мне самому, по правде говоря, очень захотелось непременно послушать его.
Мария Ильинична говорят, очень скоро как бы неожиданно и скоропостижно скончалась как-то так тихо – во сне. Вячеслав Сергеевич ещё ранее ушёл в монастырь: замаливать грехи свои, как и обещал при её жизни своей матушке. Никаких претензий от своих бывших подельников и соратников по оружию само собой он не получал. Так как снова и снова вспыхивали ожесточённейшие междоусобицы среди преступных группировок. И у них вероятно просто совершенно не было ни сил, ни времени, да и, наверное, желания, в конце концов, для этого. Наиболее ревностные хранители преступной чести, а таковая с полной уверенностью утверждаю, есть (во всяком случае, тогда точно была) по великой случайности либо погибли, либо были поставлены ситуацией в такое прескверное положение что им, собственно говоря, было просто не до него.
В квартире Вячеслава Сергеевича поселились Нина и его дочь Катенька. Так как на квартиру (кроме, пожалуй, той комнаты) была подписана дарственная весьма предусмотрительной, но ныне уже покойной Марией Ильиничной заранее на свою внучку. Геннадий Николаевич скорей всего вряд ли уже появится тут. Хотя бы для того чтобы вступить в законные права на эту комнату. А там вообще-то: кто его знает?
Садясь за написание своего романа, я поначалу совершенно не знал, если быть окончательно честным что же это всё-таки такое даже вообще будет: повесть ли, исторический роман или просто роман. Всё что угодно, но только вот точно знал, что не детектив. Сначала, во время его предварительного обрабатывания он у меня довольно долгое время был повестью. И только ближе к концу его написания я наконец-то чётко уяснил, что ничего другого и не могло получиться кроме как романа. Пусть он не такой обширный по своему объёму, да и совсем (наверное!) не такой, какими бывают вообще настоящие романы. Какими их может быть привыкли видеть вполне начитанные или даже несколько избалованные этим люди. А вот название, а именно вот как раз это одно слово во множественном числе «Изверги» – и родилось-то самым первым у меня в голове. Кстати говоря, сразу же после прочтения мной романа Фёдора Михайловича Достоевского «Бесы». Именно он-то и подвигнул меня. Именно он и послужил, самым что ни на есть прямым толчком для рождения в моей доселе пустой голове как раз вот этого самого опуса с невероятным «криком» на статус хроники... Хотя сами прекрасно понимаете, что из этого вышло.
Как-то мне случилось однажды разговориться с одним молодым, весьма молодым и умным человеком: о поэзии, прозе... да и вообще о литературе. Однако беседа наша, забежав куда-то вкривь да вкось – вышла, наконец, совсем как-то в другом направлении. Почему-то она потом повелась уже о философии. Ну и само собой, конечно же, непременно и о самих философах. (С чего он вообще взял?! Не знаю.) Так вот молодой человек очень как-то сокрушался по поводу того: почему, дескать, в России никогда не было настоящих философов. Русскую классику он вроде как вообще не любит – типа даже как бы ни признаёт её – за её так сказать многословие. И поэтому никогда толком не читал и на моё предложение всё-таки хотя бы как-нибудь заглянуть туда, заявил: «Что, мол, никогда не читал и не будет читать». Справедливости ради подмечу, я даже не берусь особо тут разглагольствовать-то! Когда и так ясно: можно ли вообще кому-то судить о том чего никогда не пытался не то чтобы понять, а вообще даже сроду не желал хотя бы поначалу познакомиться с этим, чтобы чего-то конкретное об этом утверждать. Как можно судить, о чём лично сам ничего не знаешь, а пользуясь только исключительно слухами или чужим мнением. Лично я – очень сожалею, что в своей глубокой юности, когда ещё учился в школе под стать этому молодому человеку, тоже, точно так же не любил русской классики. А жаль! Может быть гораздо раньше стал бы мудрее...
Что я ему мог бы теперь посоветовать? Пока у меня есть вот такая вот конкретная возможность. Так это, прежде всего то, что разве можно говорить? Во-первых, не прочитав ни разу ни одного романа или хотя бы рассказика Л.Н. Толстого, Ф.М.Достоевского, Н.В. Гоголя и т.д. и т. п. до конца – чтобы делать такие умозаключения. А во-вторых – что, по-моему, самое главное! значит и не узнать той Высшей Философии, в просторах которой ведут речь такие гениальные авторы о Боге. (Да и ещё как!) А какая философия ещё может быть вообще для человека более важной, нежели эта. И в-третьих, нынешняя молодёжь (что по моему пониманию – не менее главное! хотя бы для неё) вообще не приучает себя понапрасну к прочтению объёмных произведений. И это тогда когда только именно они-то и тренируют по-настоящему человеческие мозги, приучая человека к длительному умственному труду.
Но впрочем, я опять вернусь к своим героям, к которым, кстати, мы уже несколько успели привыкнуть. К героям этого романа. Наиболее сложная ситуация на тот момент была всё-таки у Татьяны Ивановны. Ведь что не говорите, а всё равно ей предстояло ещё довольно долгий срок противоборствовать с неким Кириллом Антоновичем в их тайной войне. Конечно, она теперь была в курсе всех этих событий! По крайней мере, знала так сказать врага в лицо. И это ей в некоторой степени облегчало уже её задачу. И мало того, она теперь непросто защищалась от зарвавшегося чиновника, но и что стало совершенно неожиданным даже для самого Кирилла Антоновича, она перешла конкретно в контрнаступление, лишь только-только разрешив в положительную сторону свои семейные «катаклизмы».
А что? Наняв лучших, или скажем так, весьма хороших юристов, которых ей посоветовал Пётр Николаевич. И других необходимых специалистов. Татьяна Ивановна спокойно, без всякой суеты, начала свои «военные действия». Вы даже не можете себе представить как, кроме того, но найдя себе весьма удобный случай, Татьяна Ивановна проявила в дальнейшем свою смекалку и расторопность. А именно, она наняла ещё из некоторых тогда уже возникших как грибы после дождя частных детективных контор нужную ей. И возложила на неё функцию: тайного слежения за тем же Кирилл Антоновичем. Очень легко собрала необходимый ей о нём компрометирующий материал. А затем выставила его на всеобщее обозрение самиздатом в местной газете. Дискредитировав тем самым его в глазах не только общественности, но и выше стоящих лиц. Впервые, за долгое время на политической арене страны добилась, чтобы чиновника «попросили подать в отставку».
Говорят некоторые приближенные к нему или может совсем несведущие лица что он, дескать, потом спился. Но совсем уж потом, уверяли совершенно другие люди, что Кирилл Антонович каким-то образом наоборот почему-то где-то в соседней вроде как области или где-то в каком-то вернее отдалённом районе нашей страны после всего этого всё равно баллотировался. И наконец, всё-таки пробился – чего и хотел – в мэры. Я, этого точно даже при всей своей, так сказать, не боязни каких-то там чрезмерно опасных последствий за свои слова, утверждать не могу. Ибо тут, пользуюсь исключительно только информацией со стороны. Причём, довольно-таки давно не имею столь пагубно-заманчивой привычки, смотреть телевизор.
Да и двоякость своего романа я вижу только в том, что частенько принципиально и периодически даже чуть ли не конструктивно разбегаюсь во многих взглядах некоторых своих и чужих суждений на протяжении всего повествования этого произведения. Но уж тем более только не в том, что якобы совсем не знаю куда мне, наконец, примкнуться. Если можно так выразиться? К верующим в Бога или наоборот. И уж тем более, совсем даже не в том дело – чего там мог высказать профессор в экстремальной такой своей ситуации о Боге. Кстати, речь его – прозвучавшая как информация, несколько заманивающая или даже нарочито соблазнительно предлагающая что ли, а потому не очень-то похоже на то, что якобы эти слова – есть идущие от Бога. Господь Бог всё чаще нас проверяет на твёрдость нашей искренности – отбирая только истинно любящих! Это уже моё умозаключение. Так что мало ли чего там Геннадий Николаевич мог наговорить со страху или в виду каких-либо других совсем неизвестных нам причин. Хотя кто его знает, это может быть вполне воспринято нами, как его – death speech или, в конце концов, личное такое his opinion. А уж принимать его во внимание или нет – вопрос сугубо индивидуальный. Однако для меня однозначно, так или иначе – этот вопрос, давно уже решён, – а вот вы, пожалуй, подумайте...
Может быть, у некоторых прочитавших это произведение вдруг возникнет такое невольное впечатление что, дескать, оно вообще написано человеком ещё вроде как бы юношеского возраста... Что ж отвечу! Буду искренне рад такому в ряде случаев впечатлению. Затем что знать и в самом деле можно быть душой молодым, будучи за пятидесятилетним рубежом своего жизненного пути. * * *
Любил я раньше иногда в нашем скверике в тенёчке возле дома – особенно летней порой – посидеть на лавочке, расслабиться, понаблюдать; ну и, в конце концов, как говорится поразмышлять о чём-нибудь таком жизненном. Знаете, бывает время от времени замечательно так: сидишь, кругом птички летают, копошатся на ветках, чирикают себе, щебечут о чём-то своём; листья в кронах деревьев где-то там глядишь наверху по ветру хором о чём-то, напевая, шелестят; солнышко радостно вездесуще светит. Мухи где-то: то отдалённо, а то и совсем даже рядышком вразнобой жужжат. Глядишь какая-нибудь из них в играх своих суматошных ненароком со всего маху вдруг как влепится в землю, не рассчитав прыти своей – поелозит там, в пыли как бы словно потерявшись – покрутится волчком обалделая – потом опять взметнёт вверх как сумасшедшая, да и ну куда-нибудь лететь пристыженно восвояси. Иной раз тот же шмель деловой смешно так случается на клумбе расхозяйничается али пчёлка шустренькая, какая в цветке смотришь: немного запутавшись, шебаршится, чего-то там выискивает для себя тока известное; в общем, что и говорить-то, хороша! – занятая собой природа. А где-то порой вдруг послышатся отчасти знакомые отдалённые голоса кого-то из соседей озабоченных чем-то через открытые окна вроде поодаль, а слышащиеся-то где-то их речи не иначе как рядом, когда они вопросы там свои семейные совместно какие-то насущные решают. Опять же ветерок тут же ласково и тихонько вдруг потреплет величаво по щеке, волосам или за ухом вскользь щекотнёт, а то ещё где. В общем, обстановка такая: хорошо – благодать!
Вот и теперь сижу я, думаю, о чём попало. Странная штука всё-таки жизнь – нет, конечно, что там и говорить-то – крайне интересная. Многие о смысле жизни думают, постоянно голову над этой темой себе ломают, а ведь кто-то есть, вообще ни о чём не замышляется, живёт себе, как ему вздумается. Кто его знает, может и правильно вовсе! Вряд ли конечно… хотя ведь каждый живёт, я думаю в меру своего внутреннего видения, в меру расположения духовной, что ли своей градации во вселенской иерархии. Одному бывает, не жаль ни времени, ни сил попусту тратить, порхает независимо от возраста как стрекоза себе без умысла и цели весь век, да и совсем, наверное, даже толком не понимая, я думаю, чего, в самом деле, сам-то он хочет, если его конкретно спросить. Благо, что без вреда другим да и обстановка позволяет! А то может совершенно даже, скорее всего, и не задумывается над этим: попусту – не попусту… главное для него – чтобы сейчас весело было, не скучно и без проблем чтобы, а умрёт – да и трава потом не расти.
Кто-то напротив: расчётливую жизнь ведёт, власти над людьми, силу над ними выискивает, денег, то бишь богатства материального стяжает, ищет пути насыщения в свои закрома им. Каждой вещичке мелкой радуется, чуя себя безумно счастливым, а крупными так (домом али там машиной какой) и нимало гордится, – думается ему непременно, что, мол, всё – выше всех теперь стал.
Иному – по моей догадке – и цель и интерес в жизни заключается в вечном поиске в её кипучих пределах её границ и даже – за. Таким, во что бы то ни стало необходимо почему-то постичь, непременно добиться любой ценой какой-то уж очень важной с их точки зрения и почти вроде бы даже в какой-то мере несколько уже известной им – пусть хоть каким-то пока только малым ничтожным боком, но всё-таки уже известной им той – обязательной крупицы истины. За которую они подчас готовы терпеть любые лишения. И они, зная: вроде бы чего-то – чего, наверное, не знают якобы другие – идут своей дорогой к этой заветной своей цели, выполняя вроде бы опять только им или таким же, как они, заведомо известные какие-то определённые пусть иногда и даже тяжкие условия и принципы; при всём при этом порой элементарно грубя в троллейбусе дряхлой старушонке.
Я, вот сейчас изломав мозги, перекладывая и переворачивая в своих извилинах эти размышления, невольно взамен этим догмам припомнил один простой и на первый взгляд, наверное, даже совершенно весьма ординарный для нашей существенности случай произошедший здесь несколько лет тому назад, в этом самом дворике. А дело-то опять-таки, в общем-то, можно сказать незначительное… может быть даже и ничтожное, нас вовсе может быть доселе и не касающееся-то. Хотя я неоднократно убеждался, что часто на первый взгляд кажущееся таковым и даже подчас не с нами-таки произошедшее, но как обычно всегда впоследствии вслед за тем выясняется почему-то именно-то для нас, в конце концов, определяющееся по факту как раз как наиболее значительное и первостепенное.
Посмотришь волей неволей назад: на пустяках нередко и жизнь-то вся наша строится, и не по-иному как те же пустяки её порой строго подытоживают и, глядя конкретно всё-таки на среднего добропорядочного человека начинаешь понимать временами, что пустячные грешки-то и мучают, грызя его кающееся ежеминутно в болях умудрённое опытом сердце. Но да вот сами посудите!
Жил один довольно-таки престранненький дедок и в этом-то как раз доме, между прочим. Только я вот на втором этаже обитал, а он на первом и в другом к слову будет сказано подъезде, то есть в среднем – при наличии трёх. Вообще-то я мало его касался: так при встречи, бывало, здоровался, да и только. Он никогда на моё приветствие почему-то не отвечал, да и я совсем не настаивал. Старик всё-таки: может, глуховат, не слышит или ещё чего. А он ковырялся чего-то там по-своему. Худой, на вид ледащий старичок с сухим будто бы вырезанным из дерева абсолютно недвижимым для эмоций лицом. Его почему-то многие обитающие поблизости считали ненормальным, а некоторые даже почему-то всегда беспардонно и открыто смеялись над ним как над полоумным, но, в общем-то, серьёзно никто не противоречил. Родственники его – кто именно – я и не помню сейчас, где-то в другом конце города вроде бы как живут (будто бы такой слушок, некогда в округе проскальзывал). Да я, честно-то говоря в своё время особо и не напрягался, поинтересоваться чтобы. Да и к чему собственно-то? Впрочем, все знали, да и я видел неоднократно, что дружбу крепкую он водил с местными кошками да собаками. Куча целая – прям свора таковых, у него была: какие хозяйские, какие бесхозные, всякие там были – ему без разницы кто из них приходил – он всех одинаково кормил и обхаживал. Не было у него любимцев! Кормил он их всех в отведённом для этого углу скверика – рядом с подстанцией – так чтобы людям не мешать и видимо давно (я уж опять-таки и не помню, с каких именно пор – лет пять минимум наверняка). Как говорится, аккурат в специально можно смело заявить приспособленном для этого месте – вероятнее всего по договорённости али ещё как? – с тутошней нашей дворничихой тёть Таней. Всю ли, половину ли пенсии своей он тратил на них, то не ведомо мне. Но видел я довольно-таки часто, что он прибирался там, причём неоднократно или даже точнее постоянно. А они крутятся, бывало вокруг него, радуются, трутся об его ноги. Одни ластятся, другие хвостиками виляют, кошки собаки, даже зверюшки эти ревновали его друг к дружке, но по правде говоря: никогда, кстати, не дрались, во всяком случае, при нём. Все местные жители давно привыкли к такой обстановке и не обращали уже на эти странности особого внимания, шуткой для себя называя его «зоологом».
Но однажды – как сейчас помню – ещё ночью, такой концерт неожиданно случился. Словно с ума все животные во всём нашем околотке посходили. Вдруг как «гром среди ясного неба» (при полной темноте-то такой) зазвучал, заревел! – их совместный не отрепетированный разноголосый вой, да так внезапно образовался, что спасу не было. Помню, люди нервически кричали ещё на них, грозно стращали их по всякому, чем-то там даже кроме всего этого бросались в них – никто ж тогда ещё не знал что Юрий Михалыч тот дедушка кстати «зоолог» – скончался той ночью.
Процессия была не очень многолюдной и, в общем-то, даже мало значительной для подобных общепринятых ритуальных мероприятий. Всё как бы ненароком происходило; вроде бы как в смысле – минутное дело: лишний предлог отвлечься от дел насущных, да и выпить повод слегка на поминках. Родственники, да и так некоторые соседи близ лежащих домов кто не на работе был. Вынесли гроб, поставили на табуретки для церемониального в таких случаях прощания. Стоят все кругом – гроб с покойничком в центре, глядят понурые, кто-то что-то может быть проговорит над умершим речь несвязную какую пока, а вокруг все питомцы его тут как тут тоже давненько уже собрались. Сидят, ходят четвероногие и хвостатые вокруг да около, смотрят, ушами прядут, чешутся, присматриваются, будто бы понимают всё – грустными маячат глазами своими – как бы растерянные в мордочках какие-то, вроде даже в явной потерянности от происходящего тут.
Ну, люди постояли, постояли, да и дальше понесли гроб до катафалка-автобуса, погрузили, чтобы на кладбище свезти, а оно, кстати, тут и не далеко. По железной дороге-то, коль пешком идти с километра два три будет. В объезд так гораздо дальше конечно будет.
Да! вроде бы и всё на этом: только вот слышал опосля-то я некоторые, не сказал бы, что уж дюже любопытные слухи или факты по данным событиям – случай как говориться, совсем не такой, конечно же, чтоб так выражаться, да уж, пожалуй, выговорю вам всё равно к сведению. Может интересно станет? А говорили люди о том: что, дескать, кошки и собаки все эти, свои похороны устроили своему обожателю – деду тому. Как говорится, в полном составе собирались они на могилке того Юрия Михалыча и в течение нескольких ночей напролёт выли, лаяли, скулили, мяукали там, пока сторожа уж откровенно не забеспокоились, да и несколько раз не разгоняли их. А некоторые животинки ко всему прочему долго затем таскали на его могилку съестное и оставляли там. Подкармливали. Не знаю: правду, нет, люди говорили, коль они придумали – знать и я вру.
Верно не зря он жизнь свою прожил, коль даже животные по нему вот так по-человечьи то скорбели… любил он их и они ему ответили той же светлой любовью и неистовой тоскующей памятью. Ни в ней ли как раз, не в той ли самой любви, не в том ли желании сделать доброе для рядом живущих скрывается смысл-то нашей жизни? А то, что он о животных заботился, так люди скорее сами в том виноваты, видать не заслужили, не заняли подобающего места в сердце его. Или запросы у людей побольше, а чем он-то мог их ублажить? Неспроста в своё время Генрих Гейне сказал: …«чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки»…
Верно, кто-нибудь скажет и на фига-то нам было знать про этого старикашку, дескать, да сколько ещё их сейчас таких – кругом да вокруг – отирается. Да я нисколько и не мнил себе, что-то серьёзное для вас из этого извлекать; это так промежду прочим вспомнилось просто самому себе почему-то вдруг и всё. Сейчас в моду вошло восстанавливать старые храмы Божие или новые даже кто-то к тому же ещё возводит. Неимоверные средства на это уходят. Чуть ли не до того! – что понастроили по храму на прихожанина. Конечно, это хорошо, но во всём я считаю должен быть здравый смысл и уж, конечно же, чувство меры. А то ведь сейчас многие считают как: дескать, наворовал в своё время (чуть ли не по-воровским даже законам) необходимо, мол, откупиться (типа как на общаг отдать), теперь считая опять же по мере своего индивидуального такого мировоззрения и строят непременно где-нибудь обычно в прилюдном месте во всеуслышание храм Божий и думают, зато теперь: вот откупился, мол, от Бога-то (отделался) теперьча я. Всё, отвяньте, мол, от меня! Он грехи мне чуть ли не автоматически все спишет теперь…
В этом ли дело вообще? Считаю, скорее всего, и из священников-то – мало кто из них в почёте у Бога нашего, Иисуса Христа. Они – даже не особо раздумывая-то об этом, можно легко увериться в этом – по сути те же чиновники только под Божьим вроде как теперь промыслом. Неужели же они на полном серьёзе думают, что просто-напросто вот так вот в одно прекрасное время, надев и потом пусть даже долгое время, нося эту рясу, научившись без затруднений махать кадилом, читая вызубренные молитвы, да осеняя людей крестом, они уже заранее себя обеспечили «райской благодатью»?
Господь Бог (который создал нас и который нарочно пострадал ради нас для личного примера) не о тех вовсе в своё время храмах-то беспокоился и говорил. Ведь дураку теперь даже понятно – что церкви, которые вроде бы как на земле нынче великолепием величествуют в золотых куполах своих, мозоля глаза, дескать, кому-то где-то там, на небесах, которые теперь стоят и вроде, как и стоять-то собираются незыблемой твердыней всё равно когда-нибудь рухнут однажды истлев. А вещал ОН нам о небесных «храмах» в высоком воображении нашем – ОН толковал нам о храмах в сердцах наших творящихся. Так же бессмертных и ненарушимых, как и души наши! Да и сами посудите, нужен ли Богу прочный фундаментальный кирпичный дворец на земле, когда туда ходить, в конце концов, никто очень скоро совсем не будет, да и собственно – зачем? Беда-то в том (да и это вполне понятно: на земле всё-таки находимся), что многие по своей же ограниченности и о Боге так же судят. А здраво сами посудите, вообразив Его хотя бы ну чуть-чуть поумнее себя (не говоря о его Абсолюте), зачем Богу (с его духовной-то сущностью) кирпич пустой возваянный прочным, когда дети, да и вообще люди где-то ещё голодают, ни добра, ни элементарных радостей не ведают – а других при этом всё это нимало не трогает? Когда вовсю ненависть брызжет феерическими брызгами, жажда стяжательства бурно кипит, распутство уже не то чтобы процветает, а гниёт давно безудержно в своей смердящей силе, разврат шатается мертвенный повсюду, когда…
В том селе была избушка Мужичок в ней жил – пьяньчушка; У него был кот игривый Да беда, – какой шкодливый, Что терпеть нет сил и мочи; Надоел ему он очень. Вот мужик тот, с бодуна Поутру хлебнув вина, Чтоб избавиться сполна От такого прыгуна (Кот дремал как раз под печкой) – Хвать! – за шкуру шалуна Да под злобные словечки, Посадив того в мешок, В лес дремучий поволок. Там в овраге под корягу Заховал в мешке беднягу; И оставил его там – Пить вино вернулся сам.
Много ль времени аль мало Пролетело то не знамо. В страхе тяжком кот сидел, Слов мяукнуть аж не смел. А в овраге тёмном: сыро… Затаился там уныло Сам, трясясь от страха жутко (Да каким ещё быть шуткам!?) Коль сидел, прижавши уши, Чтобы страшного не слушать. Так иначе ль время шло: Сколь терпи, аль нет – равно, Кушать, хочется давно. Ну а голод ясно дело «Тот не тётка» скажем, смело; Выбираться самый срок, Коль в животике запело… Так не так – пусть неумело Стал невкусный грызть мешок. Кое-как лазейку сделал И оттудова чуть жив, Вылез в мир сквозь тот разрыв: Только вылез – в ямку шмыг Притаился, в сей же миг. Бедолага был не смел Так до утра просидел: Голод с холодом терпел.
Тока солнышко блеснуло В шумных кронах меж берёз Его будто ветром сдуло, Вверх помчался он всерьёз. Словно выстрелян из пушки, Уж и сам не знает, как Оказался на верхушке У берёзы – как колпак! Жизнь суровая отрада – В ней кормиться как-то надо. Привыкаешь пусть не сразу – Постепенно: час от часу, Входишь смыслом в дикий быт; Беззаботный день забыт. Он хотел поймать мышонка, Только – где там! – эта гонка Прекратилась вмиг, тот прост, В норке спрятал шустро хвост. Разорить хотел гнездо, Это тоже всё не то. Только он в надежде краткой Влез на дерево украдкой, Чтобы там схватить птенца, Схлопотал в нос от отца. Больно шмякнувшись о почву, Не полезет снова точно… Только-только так решил, Только было приуныл, Подошла к нему лиса Явно, что удивлена, Говорит ему она: «Сколь в лесу живу теперя, Я не видывала зверя Вот такого-то как ты». Улыбнувшись ему мило, Поклонилась и спросила: «На меня ты не сердись, Добрый молодец, скажись, Кто таков – хочу я знать И по имени как звать?». Вскинул шерсть тут кот лихой, Раз уж пережил с лихвой, Породнился как с бедой! Спину выгнул, хвост трубой Говорит ей величаво Он такое для начала: «Из сибирских я сторон Прислан к вам вести закон, Чтоб всё правильно и быстро Буду я у вас бурмистром. Я и честен и умеюч, Ну а звать – Кот Котофеич». А лисичка аж зарделась, Перед ним вся завертелась И на лапках так и скачет, Каждый жест чего-то значит: «Ах, почтенный господин, К вам вопросик есть один, (Звать Алисонькой меня) Я скажу вам, не темня: Я живу совсем одна – Одинока, не бедна. А вопросик мой такой: Вы женат иль холостой?». И с поклоном Кот ответил: «Я свободен словно ветер!». Говорит тогда лисица: «Вот и я, мой друг, девица И чего болтать тут зря, Вам бы замуж взять меня. Во соседнем во бору Показать берусь нору, Вы отказываться бросьте И пойдёмте ко мне в гости».
Согласился Кот и свадьбу – Закатили пир горой: Пир весёлый, озорной… Пусть всего лишь на усадьбу Не на весь пусть мир лесной – Зато с парой молодой!
Вот надысь каким-то разом Уж замужнею женой Чтоб добыть съестных припасов Вышла лисонька из дому, На тропу взошла знакому. Отошла-то недалече, Волк выходит к ней навстречу, Стал заигрывать с лисой: (Шаловливый был такой!)
Волк
«Где, кума, ты пропадала? Мы все норы обыскали, А тебя так не сыскали». И Алиса отвечала: «Ну-к пусти меня, дурак! Не хватай как прежде так: Я теперь не просто дама – Я теперь замужней стала». Волк
«Ух, Алиса, извини! Чья жена ты – объясни?..»
Лиса Алисонька
«Есть такой один лихач: И пушист он и усач И во всём-то он умеюч, Неразборчив по делам, Звать его Кот Котофеич, Из Сибири прислан к нам Несть закон по всем лесам. Он теперь у нас бурмистр – Он и честен, он и быстр… Вот такие вот дела – Я ж бурмистрова жена. Али разве не слыхал – Сам не знашь, где пропадал?».
Волк
«Ох, не видел, не взыщи, У Сороки был намедни Удалял с носа прыщи. Был сегодня до обедни Занят делом заповедным. Расскажи, как честь иметь – На него, чтоб посмотреть?»
Лиса Алисонька
«Котофеич мой сердитый Враз видать – не с наших мест: Лучший раз, коль будешь битый, В худшем случае так съест Коли кто вдруг не по нём Али ночью али днём. Предоставь в поклон барана, Положи и спрячься сам Завтра выйдет утром рано По бурмистровым делам». Волк умчался за бараном.
Вот идёт лисица дальше, А навстречу ей медведь. Он заигрывать как раньше, А она ему: « Ты впредь Мишка так меня не лапай, Потому как косолапый Я замужняя теперь».
Медведь
«Ну и кто твой муж сякой – Кто отважный есть такой?»
Лиса Алисонька
«Муж мой важный очень зверь! Из сибирских он сторон Прислан к нам вершить закон Он бурмистр; ну а я Его верная жена… Котофеич мой сердитый – Враз видать – не с наших мест: Лучший раз, коль будешь битый В худшем случае так съест Если кто уж не по нём Али ночью али днём… »
Медведь
«Ой, Алиса ты прости! Как тут дело утрясти, Чтоб супруга посмотреть Да при этом уцелеть?»
Лиса Алисонька
«Будешь жив, коль повезёт. Волк барана принесёт, Ты ж неси быка ему На глаза же самому Лучше сам не попадайся, Как положишь – заховайся». И медведь в пылу таком Потащился за быком.
Вот барана волк принёс, Шкуру только ободрал, Лишь задумался всерьёз, Тут медведь приковылял. На закорках впопыхах Весь в репье и лопухах Измотав трудами душу, Притащил бычачью тушу.
Волк
«Ну, Потапыч, здравствуй брат!
Медведь
«Здравствуй, здравствуй брат Кондрат! Не видал лисицы с мужем?»
Волк
«Нет, давненько поджидаю Самому уж очень нужен. Как позвать, пока не знаю.
Медведь
«Ты пойди и им скажи: Вот народ, мол, ждёт всерьёз! Вам подарки преподнёс… Только шибко не дрожи.
Волк
«Сам иди – ты посмелей Да и выглядишь бодрей: Даже орден есть – репей!»
Долго б маялись так споря Проскакал зайчишка вскоре Мимо рядом ненароком В не понят, – с какого боку. Крикнул Мишка: «Эй, косой, Ну-ка подь сюды босой! Ты нужон пострел сейчас Порученье есть у нас». Тот в запарках удивился, Подбежал и поклонился: Мол, готов и в холуя Лишь не бейте, мол, меня!
Медведь
«Знаешь лисью, плут, нору?
Заяц
Как не знать, конечно, знаю Мимо, коль не раз бываю…
Медведь
Так ступай к её двору И скажи ей в полной мере Мол, Потапыч там уж в ряд Да и брат его Кондрат Как солдатики стоят Мол, в изысканной манере С мужем ждут её теперя На поклон пришли к ним с даром: Мол, с быком, да и бараном; На чём давеча сошлись. Только так вот не трясись С нас бери пример, крепись».
Ну чего тут воду лить? Тот пустился во всю прыть. А медведь меж тем и волк Думу думой брали в толк, Где им скрыться побыстрей Да запрятаться складней. Тут медведь умом блеснул: «Я полезу на сосну» – Молвив так, кряхтя, полез. Волк тот взвыл бы на весь лес, Трусил просто, заорать. Что ж ему-то предпринять?! Вот и кинулся пластом Подле древа под кустом Чуть прикрыв себя листвой Чтоб невидим, стал собой. А медведь во все глаза В страхе взгляды разбросал Там слышны уж голоса – То бурмистр и лиса Подходили тока только. Вот медведь увидел их Шепчет он об этом волку: «Вижу я как раз двоих: Муж её совсем чудной, Дюже маленький такой!» Только кот увидел мясо Шерсть взъерошилась на нём, Он на тушу прыгнул разом, Очи вспыхнули огнём. Стал он мясо жадно рвать: И зубами и когтями Отрывая всё кусками И при этом зло мурчать. Будто сердится что: мало! Так и шепчет: мало, мало… От того страшнее стало. Говорит медведь трясясь: Не видал я отродясь: Невелик, но как прожорист! Как безумен он, напорист, Нам не съесть и четверым; Ему мало – хоть один. Так до нас он доберётся».
Захотелось глянуть волку На бурмистра, на Кота Да сквозь листья мало толку Наблюдать исподтишка И решил для глаз он щёлку Сделать лапой чуть слегка. Шевельнулся раз, другой… Кот подумал под листвой, Видно мышка шебуршится Та, что важничала днями. Да как бросится, когтями Уцепившись волку в нос, Тот подумал: «Всё всерьёз – Всё пропал я! Тоже съест!» Как вскочил, да как понёс – И удрал из этих мест.
Нет, не ждал и кот такого С перепуга тут большого Он на дерево стрелой, Где медведь уже больной Умирал совсем от страха. «Ну, – медведь подумал, – вот Всё увидел! Всё убьёт!» Отдаваясь в милость Бога Так как времени не много, А слезать, совсем уж нет, Он тут оземь громыхнулся, Даже лес весь содрогнулся И пустился наутёк. А Алисонька вдогонку: «Это только он легонько!» Вот такой им был урок.
С той поры все звери стали Уважать Кота хоть знали Что совсем-то он не злой Просто шустрый и простой.
Ну а здесь урок другой Не совсем такой простой Как могло бы показаться. Правду молвить: рад стараться. Говорится о семье О семье здесь и о ладе, А где лад – там друг и клад. И ещё: жена к тому же В основном и строит мужа. Тут известно: чётко, чисто… От жены – и муж министр.
Сказка ложь да в ней намёк – Добрым молодцам урок.
Ты не поверишь! Как мне хотелось бы увидеть тебя. Ты самая лёгкая, самая пушистая – ты самая нежная и лучшая. Ты глоток воды для умирающего меня в пустыне. Мне неважно, какая ты – хорошая, плохая, любая. Я – без тебя никто. Я пустышка. Я всегда буду без тебя отсутствовать. Я руками шарю где-то там, в пустоте и никак не могу почему-то тебя нашарить. Хотя и знаю что – ты – где-то рядом где-то – ну совсем близко. Вот. Вроде бы нашёл. Нет! Я опять заплачу. Прям и сил нет. Сердце болит, но оно и должно болеть пока живой. Нет! Я постараюсь. Постараюсь, во чтобы-то ни стало что-то с собой сделать – где-то, отыскать сил. Но ведь я даже чувствую внутри себя где-то твой запах. Такой он знакомый, такой живой… трепетный. Определить, ухватить, хотя бы умом своим постичь только вот порой почему-то даже не могу, не получается. Наверное, даже невозможно узнать: где ты вообще находишься. Я плачу. Иногда. Хоть и сам знаю что я – мужчина. Я вроде как не должен этого делать, не должен плакать. Но как-то так получается – что я плачу. Пусть зачастую не вслух и совсем всегда без слёз. Ну и что? Нас много таких – мужчин. Да мы (хоть и разные), если бы ты знала – что мы всё-таки такие же, как и все. Меня сейчас убивает другое. Меня сейчас убивает одно: только вот где – ты? Я уверен, я знаю – без тебя и меня нет. А ты? Где ты?! Вот что самое главное! Сама вот подумай. Я ведь всё-таки для тебя стараюсь: вот так вот существую. Даже наверняка существую. Даже из чего-то, но все-таки, наверное, состою: это я имею в виду своё тело – свой химический состав. Белки, минералы какие-то, углеводы там всякие. Чепуха это всё, если тебя не возникнет. Ты думаешь: я размазня? Ха-ха! Вот и не угадала. Да ты ещё меня и не видела, а значит, и вовсе не знаешь меня. Да если: тебя, а тем более – то, кто после нас останется кто-то вдруг попробует хотя бы пальцем тронуть, хотя бы, если только замахнётся на это… да я! Да чего попусту трепаться: я на смерть пойду. Я умру ради вас. Я в одном сейчас абсолютно уверен: тебя нет, а значит, нет и меня… без тебя я всего лишь лёгкое колыхание воздуха. Ну, пожалуйста, появись!
Я пишу это, не потому что я – еврей. Нет, я не еврей всё-таки, я – тунгус, наверное. Да и не тунгус вовсе. Я и сам не знаю, кто я. Русский – не русский какой-то там. Я любой, какой ты хочешь. Так наши крови перемешались, так – что просто уму непостижимо. Просто люблю да и умею: говорить, писать – дышать – на этом от рождения данном мне изумительном языке. Раньше он санскритом назывался, а теперь вот так. Я же не виноват. Ну, уж так уж пришлось, как говорится. Как хочешь – так получилось, да и только. Поэтому Ты уж прости меня – недоумка такого. Да хоть убей меня – даже перед смертью – я всё равно буду думать на этом (именно на этом) языке. Люблю его, дышу им, других как-то не подвернулось, да и – всё! иначе как-то не получается. Как хотите! Значит, убивайте! Такой я – Герка-Дурачок: вот такой я – какой уж есть, простите!
Сообщение отредактировал zhora50 - Среда, 16.05.2012, 15:23
(Молодая девушка пишет письмо своему воображаемому любимому)
Здравствуй, милый… Сколько лет уже прошло? двадцать, двадцать один ли – ой! нет – это неважно… Женщинам нельзя вообще напоминать о их возрасте. Считается неуважительным, а я ведь такая уже старая. Девчонки-подружки вон уже давно замуж повыскакивали; одна только я… дура-дурою в одиночестве кукую.
Но ты не подумай, пожалуйста, что я какая-нибудь дурнушка или ещё неумейка какая, что я бездельничаю целыми днями и сижу, сложа руки и только что и делаю, как жду тебя. Только просто сейчас хочется тебе немного пожаловаться на судьбину мою. Хочется всем сердцем прижаться к тебе. Слушать твоё дыхание. Целовать твои крепкие мужественные руки. И быть слабой под ними. Вот если бы ты сейчас был рядом, разве ты позволил бы ей этой злой карге судьбе – меня обижать? Разве мне было бы сейчас так тоскливо, так одиноко и гадко?
Вон Василиска – подружка моя – так та действительно Богом обиженная. И сварливая – стерва просто! И ноги у неё толстые, столбы какие-то по бокам просто не талия, а как будто спасательный круг на ней и вообще можно сказать жир-трест обыкновенный, но ведь и то вон с Колькой живут, пусть без росписи даже и дерётся он как она говорит, но и то вечно радостная ходит. Нос задирает. А почему не скрывает, что Колька дерётся? так, а куда ей деваться-то, если синяки вечно под глазами: то под левым, то под правым, а то и под обоими. И всё равно счастливая ходит – дура!
Я бы с этим дебилом даже ни разу встречаться не стала, даже при встречи-то на улице так сразу бы на другую сторону улицы перебегала, а она радуется глупая. Прям злюсь на неё, да и только, но ничего с собой поделать не могу, люблю её подружку свою – она хорошая. Несчастная только. Она просто этого не знает или знает, но притворяется. Боится она, что она одна останется. Навсегда!
А это так страшно. Я тоже боюсь. Некоторые вон вовсе не боятся, думают, что они навсегда молодыми и красивыми останутся. А ведь это совсем не так – я-то знаю. У меня вон тоже уже морщинки под глазами образовываются, а что дальше будет – подумать страшно. Вон в соседнем подъезде, какая красивая тётка живёт. Бизнесменка какая-то. У неё и машина шикарная и ходит вечно вся прям необычная в золоте да брильянтах. Вечно мужики у неё разные. То с одним приедет, то с другим – вечно ходила – улыбалась. Она – так совсем старуха уже. Наверное, столько вообще не живут. Говорят, ей за тридцать уж не знаю, сколько точно под сорок где-то. Я на днях случайно, совсем случайно как-то разговор её подслушала, не специально, просто сидела и Василиску ждала в одном сквере на лавочке вечером. Она там тоже была только мы сидели друг к другу спинами и кустами сирени прикрытые. Больше никого не было. Я бы её тоже не увидела, просто по голосу узнала. Когда она жаловалась мамке своей по мобиле, рыдала белугой, что все мужики сволочи, подонки и мерзавцы… Что она чрез них теперь и забеременеть не может. Мамку свою всё упрекала почто через неё вовремя замуж не вышла. Всё, мол, кавалеры ей её не нравились. А теперь вот вообще никто замуж не берёт. Плачет. Представляешь, а я с детства мечтала стать такой как она. Вот дурочка!
Никто замуж не берёт. Ой-ой-ой. Да я сама бы удивилась, если бы она нашла себе кого-то всерьёз. Сейчас вон, сколько ходит девчат молодых (моложе нас с Василиской) и все такие красивые, что прям зло берёт. Иногда до такой степени доходит, что думаю: убила бы всех! (Прости меня Господи…) Но это иногда всплески такие психические бывают. Ты не подумай что я такая бешеная. Просто я устала тебя ждать. А тебя всё: нет и нет. А я так скучаю. Мне так хочется погреться хоть минуточку – хоть капельку! – в твоих объятиях, что сил уже совсем-совсем нет. Я б тебе таких детей нарожала – закачаешься. Ты знаешь, сколько я прорыдала ночей. Сколько выплакала слёз. Море – лужа по сравнению с этим.
Встречаются всё какие-то дряни. То наглые, такие, что даже боишься их, то какие-то такие, что им нужно только секса и если девчонка не даст – они с ней совсем не разговаривают и даже потом смеются, надсмехаются над ней. А ведь мы от этого только портимся, души наши становятся чёрствыми и даже иногда жестокими. Неужели они этого не понимают?! Самцы, а не мальчишки.
Ты запомни, я никому себя не отдам кроме тебя. Я буду всегда тебя ждать и если мне не суждено тебя дождаться – пусть я умру, но с мечтой о тебе… 23.05.12 г.
Сообщение отредактировал zhora50 - Пятница, 25.05.2012, 22:45
