ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена - Форум  
Приветствуем Вас Гость | RSS Главная | ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена - Форум | Регистрация | Вход

[ Последние сообщения · Островитяне · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Модератор форума: Анаит, Самира  
Форум » Проза » Ваше творчество - раздел для ознакомления » ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена (ангел и бес)
ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена
sotnikovДата: Суббота, 25.05.2013, 17:59 | Сообщение # 1
Осматривающийся
Группа: Островитянин
Сообщений: 72
Награды: 3
Репутация: 22
Статус: Offline
Ангельские и бесовские рассказы из романа СИНГРОЗЕНА

Встретились на узкой дорожке ангел и бес.
- Уступи,- говорит ангел, улыбаясь так херувимно, что отказать невозможно.
Но на то ведь и бес, чтоб ему вперекор:- Сам уступи. Ты добрее.
- Я спешу творить в мире благие дела,- улыбчиво сказал ангел, разъясняя как малому дитю.
А бес вроде бы понял его, да не совсем:- Это и есть твоё первое доброе дело. Позволь мне пройти.
- Но ведь ты спешишь по злому намеренью,- с улыбкой давно уже догадался ангел.- И не уступив тебе путь, я совершу хороший поступок.
- Ты не можешь этого знать, чем всё обернётся,- тут же исхитрился бес.- По природе своей ты обязан вперёд пропускать любую спешащую тварь.
- Только если она по хорошему делу идёт,- улыбается ангел не ссорясь.- В противном же случае я должен её задержать, расспросить, обратив в свою веру.
- А вдруг у меня сейчас добрые помыслы?- осклабился бес от подобной немыслимой шутки.- Ты меня по одёжке встречаешь, по рогам да копытам, а внутри у меня хррризантемы цветут. И ты должен мне верить, надеяться мне согласно святым наставленьям отца своего.
Рассмеялся простенько ангел, ему уже нравился спор:- Поверю, когда дашь пройти.
- Не дам!- вздёрнул рыжую бороду бес, и она загорелась под солнцем огнём.- А лучше пошли-ка со мной на работу, там посмотрим.
- Да пойдём.- Ангел согласно кивнул головой, и два его белых крыла подрасправились кверху.- Полетим, так быстрее.
Бес ухватил его за ноги, и они взмыли к небу. А минут через пять опустились на крышу высотной многоэтажки.
- Здесь, что ли?- Ангел с интересом оглядел спутниковые антенки, потопал сандалиями по размякшему от жары рубероиду, и даже заглянул в дымоход.
Бес усмехнулся предстоящей каверзе, клыком прикусив губу.- Тута. Только, чур, не встревать. Это моё.
И повёл; пополз по каким-то кошачьим дыркам, голубиным щелям с чердака на чердак, из люка в люк, с этажа на этаж. Остановился только перед железной дверью квартиры, куда ему хода не было – и позвонил легонько, совсем на себя непохоже. Да и не он уже это, а маленькая опрятная девочка с бантиками, которая видать заблудилась.
И хозяин умилился чуть ли не со слезой – чего тебе надо, малышка? – а сам в кошелёк потянулся за подаянием. Но достать ни гроша не успел. Потому что эта девочка вдруг щёлкнула за спиною хвостом и отвесила ему оплеуху, увесистую и жестокую, от которой он рухнул возле стены без сознания, с выбитой к чертям челюстью. Бес хотел добавить ещё и копытами, но ангел захлопнул дверь, перед хрючкой воздев в возмущении крылья:- За что?!!
- Его мне заказали родители беременной девки, которую он, пьяный, сбил насмерть своею машиной. Осудили всего на два года условно, а им показалось мало. И они сторговались со мной. Ты ведь знаешь, что во мне нет милосердия, жалости, сострадания – и для меня это обычный заказ. Только всё чаще мне кажется – как сегодня – что я занимаюсь не своим делом…А?
- Не знаю.- Ангел отчего-то поскучнел.- Ну что, пойдёшь со мной или своих забот полон рот?- он нарочито нажал на последние слова твёрдым голосом, втайне надеясь на отказ.
Но бес его зримо огорчил:- Пойду. Теперь я свободен.- И взмахнул чёрными лапами, весело разгоняя воздух:- Опять полетим?
- Я устал.- Прежде как струны натянутые, теперь крылья ангела волочились по земле, заметая следы.
Шли молча и кривобоко, подперев плечами друг друга. Остановились через версту у двухэтажного светлого здания, разрисованного цветами да детскими мордашками. В толпе конторских работников – как видно было по строгим костюмам, брюкам и юбкам – моложавый священник чадил золочёным кадилом, к трудовым призывая их подвигам от имени церкви и господа.
Ангел взлетел; так взлетает весною птица с осенью перебитым крылом, что всю зиму отъедалась на хозяйских харчах, а теперь вот боится себя и неба. Он елееле вполз к громоотводу; спикировав оттуда, сделал корявый круг над зданием; и снова тяжело плюхнулся возле беса:- Один богатый торговец выкупил себе детский сад, перекроил его в новую контору, а я здесь её освящаю.- Ангел выпалил всё это быстро, запыхаясь от ветра ли.- Исполняю приказ.
Тут служащие грянули гимн – осанну начальнику – стараясь перекричать друг друга. Обнявшись, ангел с бесом уходили вдаль по пустынной дороге. Скоро две их чёткие фигуры слились в одну – с рогами, копытами и в белых перьях.
==================================================================================
Две девчонки бегали по вагону. Одна лет 8, а другая уже малолетка – 13. Младшей пока не было зазорно, и из длинной синей куртки пупок торчал наружу, не для моды а без пуговиц. И штанишки её коротки – всё не по фигуре. Да и безфигурна она ещё: ни хлипкой стати, ни подступающей бравистости. Зато у старшей того есть было с избытком. Костлявой задницей она вихляла из стороны в сторону, будто сдвоившим колесом от велосипеда. В пассажиров глазами пуляла, словно вызывая на спор, на скандал воевать – а скажите мне против, матюками отвечу. И одёжа в порядке, моднявая.
На выходе в тамбур они к носу столкнулись со старичком, презрительно фыркнули. Тот ещё больше съёжился, даже скрючился, не от стыда, а от страха что побираться зашёл. Он сначала легонько выснул свой вогнутый ежиный нос, воздух понюхал, намеренья общества – и тогда уж тихонько запел только ему ведомую песню, сисюкая без слов и мелодии. Пел он долго, и готовился к этому руками, ногами да жестами, тряс головой да вошами, но красную кружку свою достал сразу, чтоб уже не обмануться никому в ожиданиях. Да только кто в окно от него прятался, кто нагло разглядывал, а кинули мало людишки. Не дай господь, кому так придётся. Хоть и мне не дай.
Что там за баба справа сидит? Кутает нос в полушальный платок, а из жилетки грязной её торчит ярким пламенем петушиный гребень. Гребешок. Им бы волосы ей расчесать, но они от такого костра загорятся, и тётка сгорит, на всю округу крича что её подпалили. Приедут пожарные как обычно когда уже поздно, вагон обольют из брансбойта, и всех нас спасут, сохранят, сберегут, а бабу уже не успеют – сама виновата. Я тихо смеялся над своими гаданьями, зыря в глаза ей взглянуть – уж такая нескладная, словно обрюхаченная монашка, и ножки в кресток заворачивает, да теперь ни к чему, теперь к чёрту за милостинькой – вот он отрадой взовьётся, свой хвост вереща, восторгаясь мученьями слабой души, тут ему ведь пожива – потрафа – подачка – победа.
Простого не выдержал я любопытства, я к ней подошёл, придумав себе отговорку да повод. Что вроде сочуствую ей и даже деньжат из кармана достал. Вы откуда – куда – может помощь нужна. Я лишь только всё это сказал и петух закричал а баба сняла полушалок да впёрлась лицом в мои круглые жёлтые зенки а у ней вместо носа дыра и на черепе голом колючки растут. Но этого быти не может!?! Зачем она здесь?!? Не успев осознать, вместе с поездом, вместе с людьми, я летел в светлый рай, в преисподнюю.
=================================================================================
Слева сильно кольнуло. Думал, что в нагрудном кармане отстегнулась булавка. Нет – сердце – испугалось так вмощно, словно я лечу без парашюта на полдороге между землёй и небом. И в первый раз можно серьёзно возрадоваться, что нету мне никакой страховки хоть от бога, хоть от дьявола – и рукам моим зломужицким, на которые я всегда рассчитывал, уже не за хер уцепиться.
-ну как, маленький ангел провокатор уродец – добился теперь своего?- Я последняя сука на свете, и заполошно трясусь перед подступающей смертью. А ведь всю жизнь я себя убеждал, что буду отважным героем, достойно уйду под конец, и моя позорная лужа окажется меньше других.
Сколько же у меня осталось,- минут пять, наверное. Хочу сейчас вместить в них всю жизнь, а не получится. Для вселенского мира сто лет – лишь единый миг. О господи, мне бы его сюда. Когда любимую ждал на свидании, когда стоял в магазинной очереди, или на светофоре – вот бы вернуть те мгновения, крошки собрать соскрести – и в часы. Пусть идут.
Удивительно, что всё моё нутро дрожит бесстыжей зайчатиной, а гордость ещё сопротивляется. Ну откуда у зайца она, чтобы прыгнуть подранком в харю охотнику, плюнуть и обделаться тут же на цевьё приклада. Но есть, последняя, словно сгусток той крови, которой смертяга пломбирует сердце, пересыльный сургуч из этого мира в иной – прекрасный и окаянный.
=================================================================================
Я ещё раньше видел эту жёлтую фотографию. Она часто мелькала в военной хронике, показывая самодовольные и наглые лица весёлых нацистов, когда они словно боги, с громом и молнией в своих железных колесницах, маршировали по миру великой непобедимой расой.
Я – паулькригер, за мною в ряд стоят двенадцать моих солдат. На брюхе моём висит пистолет, которым вчера я убил пацанёнка, невовремя заоравшего под юбкой у матери. Это всё изза нервов: столько стран нашагать, пробежать, обстрелять – где уж им сохраниться. И наш фюрер простит мне этот мелкий убыток, что одним рабом стало меньше. Их жирные толстые прорвы ещё нарожают для нас, а мы будем кормить из большого корыта этих грязных свиней вместе с выводком.
Я видел фото в военном музее, где эти фашисты со своим командиром позировали возле самодельных виселиц, положив чёрные локти на цевьё автоматов, совсем недавно откашлявших кровью и пулями. А за широкими спинами, за высокими фуражками раскачивались вонючие трупы селян, царапая пятки об погоны со свастикой, но не чуствуя боли уже.
Я – паулькригер, со мною в ряд сидят двенадцать моих солдат. Мы устроились на деревянных чурбачках, а прямо над нами висят враги, которые хоть и клялись в своей безоружности, но я знаю как они ненавидят великий рейх и лично меня. Особенно вон та уже совсем некрасивая девка, что выпучила глазищи и свой длинный язык, словно дразнясь. Она схватилась за топор, когда я зажал её в тёмном углу конюшни. Мы сначала отрубили ей руку, а уж потом и подвесили вместе с другими непокорными негодяями.
Я и эту фотографию видел на стене человеческой памяти. Тут их уже невозможно узнать, потому что все они присыпаны землёй, из-под которой торчат лишь культи в сапогах. На подошвах набиты какие-то буковки, и может быть это имена матерей, жён да детишек. Но точно из них можно сложить всех тех, кого они походя прикончили на этом свете.
А на том я – паулькригер, и рядом в ряд души двенадцати моих солдат. Что мы нелюди, сказал господь, и велел выжечь в нас огненным тавром все буквы, слова и фразочки, которые кричали убиенные нами люди. Боже мой!! уже поздно молиться, но как же я хочу теперь, чтобы они были немы!!!!!
==================================================================================
- Смотри, сынок. Это есть рай. Вспомни все свои прекрасные сны, в них ты летал и жар-птицу хватал за сияющий хвост. Какая бы не была погода во снах, а на душе пела, звучала, смеялась и плакала обворожительная музыка, очищавшая твоё маетное сердце ото всех бед и невзгод, кои в тебе накопились за день, за прошедшую жизнь – и утром ты вставал с постели легко, просыпался как лупоглазый младенец, агукая новому светлому миру. Твой труд в райских снах всегда был силён и мощен, ты сам будто подъёмный кран тягал железо, природу, планету за плечами, и рядом с тобой все друзья да товарищи, те что живы или уже упокоились. Чудеса, да и только – ты ночью мог десять минут побывать в райских кущах, а весь день потом летал и парил над землёй, осязая собою не бренную твердь, но вселенность небес и свою безмятежность как вечности дар.
Смотри, сынок, это ад. Сонмище кошмаров, преступлений, растёрзанных тел и душ. Он страшен не кровью своей, а только лишь ожиданием мучений да пыток. Когда ты был маленьким ребёнком, ростом в мизинец, а для тебя уже здесь сбивалась крепкая виселица и сгребались дровишки под котёл смоляной. На всякий случай. Ведь каждая раздавленная тобой букашка уже могла стать предвестием будущей страшной судьбы душегуба. В адских снах ужасы корчили мерзкие рожи свои, и семенящий топоток – не ног а чертячьих копыт – настигал сзади мохнатенькой лапкой: а оттого что первый страх был так мелок, то казалось будто за ним целым потопом надвигается орда омерзительных тварей, уродов, исчадий.
=================================================================================
Заброшенная детская карусель работала только ночью. Днём её не могли поделить городские синовники и богатые толговцы – первые просили за эту землю большие бзятки, а вторые предлагали им маленькую бзду. И никто из них не соглашался уступить хоть пяди земли, заработанной кровью да потом великих предков, бронзовые статуи которых стояли в зелёном парке – совсем недалеко от детской площадки.
Но всё-таки ночью карусель просыпалась. Ровно в двенадцать склянок отворялись деревянные люки под четырьмя качельными лодочками, и хватаясь худыми ручонками за их тяжёлые цепи, на жёлтый лунный свет из-под земли вылезали детишки, щурясь и прижимая к себе крепко слепых котят. Они все светились в темноте голубым сиянием, а когда начинали раскачиваться в своих лодочках, то казалось что маленькие остроносые ракетки одна за другой стартуют под чёрное небо. Минут через сорок статуи героев сходили со своих постаментов; сползали на землю, тяжело выгибая бронзовые колени: и шли вертеть – кто высотное колесо, а кто карусель со зверушками. Ребятишки от радости тихонько визжали, кряхтели герои счастливой усталостью, и сквозь темень деревьев глядела луна, высвечивая серебром задорные макушки с вихрами да косичками.
А утром снова приходили сюда синовники и толговцы, галдели, ругались, скаредно подсчитывая свою сатанинскую бзду.
==================================================================================
Бабка рассказывала: жила на селе вдовица одна со своим малым дитём. Мужа война у неё забрала, недолго вместе пожили, может и влюбиться не успела. Женихалась ли она с кем втайне после той похоронки? – а на людях блюла себя чисто.
И вот стал к ней захаживать муж по ночам, тот самый что мёртвый. Станет в дверях и зовёт – то ль хрипит с пулей в горле, то ли воет желудок его, штыком вспоротый. Баба к дитю своему подожмётся, боясь закричать – уйди, не пугай, сё твоя ведь кровиночка. Уходит зубатый мертвец, но только до новой ужасной ночи. И всё равно заберёт ведь с собой, раз под чёртом повадился бегать.
А у леса, за речкой, подживала старуха колдунья, которую хоть и страшились, словно болотную злую кикимору, да за снадобьем все обращались, у кого в семье болящий. Приворотами тоже не брезгали в этом селе, ворожбой всякой тайной – а винили одну лишь старушку в заклятьях своих друг на дружку. К ней и пошла та вдовица, измаявшись ждать наречённой ей смерти. И дитё понесла, потому что оставить можь не с кем, или для жалобы.
Старая приняла её равнодушно, много таких к ней ходило, всё пустые людские соблазны. А к дитю, рассмотрев, прикульнула; долго глазки ему целовала, так что мать в тайном страхе дрожала – ослепнет.
Темно уже, на дворе вечер поздний: ночевать оставайтесь. Что делать: остались. То ли зельем каким подпоила: спокойно, тепло бабе спится, сновиденья прекрасны как прежде в девичестве.
Только утром дом пуст; и косынка пропала замужняя, а бабе, тем более вдовой, негоже раскрытой идти. Взяла она жжёный старухин платок, повязала до носа себе, чтоб авось не узнали – и ходу до дому с дитём. Кое-как добежала незримо, петляя от брехливых собак, заскочила трясясь, и щеколдою бряк.
Всё. Скинула боты с порога, вошла в горницу – и онемела от ужаса. На её кровати лежала старуха в её же косынке – с её страшной смертью в обнимку. А иконы в углу от греха занавесил господь чёрной шторой.
==================================================================================
Я вышел из леса к подземному переходу. Он вёл меня сквозь широкую автомобильную дорогу на другую сторону зелёного массива. Вход его был похож на раззявленный зев тёмной пещеры – и потому опасен, что неизвестно как там у неё внутри. Козырёк надо входом из лёгкой оцинковки то ли разбили хулиганистые мальчишки, или зацепил ночью неловкий грузовичок; и теперь верхние ступени покрылись скользкой наледью. Я сполз по ним, до гвоздей вдавливая подошвы сапог. Внизу сразу завоняло человечьим дерьмом – его я легко отличаю от скотского, оттого что подобные люди для меня скотов хуже. Но если б со мной так случилось – невмоготу до усрачки – то сделал бы то же самое. Правда, не посерёд дороги. Ведь обойдя первую кучу ещё на свету, я вступил в темноту, как умный держась середины. Но видно, на таких дураков все западни и расчитаны, что через пару шагов я влез правой ступнёй глубоко – и омерзительно засмердело настоящим свежим гавном. Старый увядший запах дерьма и мочи мне не так уж противен: он напоминает о деревянном бабкином сральнике с дыркой в полу, об родном посёлке и босоногом детстве, когда любая мягкая трава колола мои нежные пятки, а от жёсткой стерни я как заяц подпрыгивал. Но тот кто хоть раз обсирался в штаны, и шёл в них до дому потом, стирался да мылся – он помнит жуткую и постыдную внезапность, которой избегнуть уже нельзя, и нужно скорее, скорейше очиститься. Я глухо скрёб подошвой об пол, а звук этот в подземелье разносился гулкой шершавостью, гадко вползал в мои уши, словно я передними зубами разжёвывал толстый картон. Мне мыши и крысы здесь были б приятнее; но теперь я мог без опаски идти дальше, ведь у того подленького серуна не могло быть две жопы.
Вдали светился седенький лаз из тоннеля, и всё равно этот чёрный переход походил на длинный гроб, в котором мёртво шуршали конфетные фантики, как кисея в себя облекающая труп. От удара сапогом отлетела консервная банка и загрякала по бетонному полу, где-то по стенам, будто не в срок свой дуднула растяпа труба из поминального оркестра: кукарекнула, извинилась, затихла. На сером холсте промелькнули неясные тени – то ли вороны, то ль настоящие птицы – а мне показалось, что могильщики спустятся вот, и помогут поднять отнести закопать.
Отличное место для тайны. Здесь ведь может быть сама сингрозена – линия, путь или яма, связывающая между собой любые миры во вселенной. Вдруг сейчас подо мною разверзнется плоть, и я полечу среди жаркого чрева земли – только пусть не смертельного – к всеобъемлющей истине жизни и разума. Люди ищут её уже многие тысячи лет, как низкие животные вместо здоровой правды поедая истухшую ложь – люди и в нищете, и средь роскоши страдают да бедуют, молясь о счастье и зовя мечту, чтобы успокоить всегда живущую в сомнениях душу. Я тоже искал: я вроде без страха шептал себе под нос – хочу провалиться, а сам страшно боялся своего невозврата от великой истины к пустым метаниям, в которых я оставляю любовь, веру и надежду. Если всё будет познано мной, до последнего атома духа и плоти, то кто же я стану такой – я господь иль молекула?
==================================================================================
- Удивительно – как много вещей можно сделать вечными. Хотя бы наполовину. Взять те же кухонные ножи. Их ведь дешевле штамповать из армейской стали, которой пользуются спецбригады. Теми штыками даже колючую проволку режут солдаты – и ничего. Купил гражданин в магазине такой, ему на полжизни заточки той хватит. А за половину жизни он сможет зарезать 18-ть тысяч людей. Если по 2-ва человека в день, то дело минутное. Но их же ещё надо сокрыть, увезти, закопать. Да и в церкви хоть свечку, одну-одинёшеньку, а надо поставить. Без неё грех, заблуждение. Нет, больше 2-ух на день едва ли получится. За год выходит 600-сот, с выходными да праздниками. 18-ть тыщ поделить на 600-сот – годов 30-ть приходится для яркой полнокровной жизни.
- Ты их есть пробовал?
- а что толку? зарывать намного быстрее. вот сам посчитай. в сутках 24-ре часа. 8-мь я сплю, остаётся 16-ть. зарезать – минутное дело, я тебе уже говорил. зато потом надо освежевать, выпотрошить, отделить грязные части от чистых, тех что есть можно. растапливай печку, кипяти воду, жарь да вари. как ни крутись , миленький, а больше 1-ого за день вряд ли успеешь. даже я не управлюсь. за год получится 300-та – отбрось выходные и праздники. если 18-ть тыщ на эти 300-та поделить, то должно остаться 60-сят годов яркой полнокровной жизни. а так не выходит, потому что детство, да юность, да старость откинь. то руки слабы, то в сердце тревога, то нервы в предсмертьи.
- Грехом ты себя не считаешь?
- а за что я родился таким необычным все люди разны каждый ни на кого не похож те же насекомые букашки животные у всех них душа есть и походя мы их губим а после и бог нас я вот много молюсь да картинки рисую иконки по 3-ри штуки за день получается одну с утра после завтрака вторую с обеда до ужина а третью мелочью среди дня прихватываю за год больше тыщи выходит потому как выходные да праздники тут не положены у обслуги только бывают и если те 18-ть тысяч поделить на 1-ну тысячу с хвостиком так я за 15-ть лет мало того что размолюсь по 0-лям так и ещё многих отмолить мог бы кабы не поймали.
- Душегуб.- Подумал я о нём.
насекомое подумал он обо мне
=================================================================================
По белому небу утка плыла. Чудный пёстренький селезень, и он в руках держал совковую лопатку, соразмерную со своим утиным ростом. За ним поспешала побуревшая облезлая лиса, обеими лапами держась за прыгающий руль велосипеда – было заметно по ощеренным зубам, как неприятно от тряски её отощавшему гузну. На лису громко тявкала лохматая собачонка неприличной породы и пыталась зло выхватить несколько спиц из заднего колеса. За псиной тяжело трубил одинокий паровоз – без груза, без вагонов, с грязными окошками. Я уже минут двадцать смотрел со дна ванны на свои плавающие игрушки, и почему-то не захлёбывался. Задумался, наверное.
А когда вышел из ванной – голый, не обтираясь – то меня встретил с гармонью мой сиреневый кот. Он стянул с себя полинялые трусы – с музыкой, не разбивая нот очерёдности – и отдал мне, сказав что сейчас гости придут. Уже звонили три раза. Я вытащил из холодильника ореховый торт, облизнулся шутя, и сел ждать. С четвёртым звонком колокольчика на балконе приотворилась дверь – без скрипа, а петли не смазаны, а раньше скрипела, ворчала, рычала, с обидой жила – и впустила прелестную гостью, неждано виденье, пушистую белочку.
- Такое бывает только у алкоголиков,- говорю ей,- а я совершенно трезв,- в боязни обрушения устоев сна, бытия, и реальности.
- Ты опьянён пониманием мира, понятием истины, и веришь себе. Но ты заблуждился в своей эйфории, а это опасно. Эх ты, сыкунишка.
Что-что? что он сказал? Ах, это благооообразный седенький дедушка в одеяльном одеянии, которое принял я за шубку и беличий хвост!- Ну, здравствуй.- Я положил его голову себе на грудь, как отрубленную, как на плаху, и тихо заплакал в седые волосы, будто с самого родильного малолетства не знал никакой осязательной ласки, и будто даже на словах мне от неё сухарные крохи доставались. Как же так получилось, что роднее этого старичка у меня в жизни нету. Почему его милостивые глаза там внизу, под рубахой, словно душу из меня вынимают, отряхая всю грязь, весь налипший позор, стыд и срам за себя, за людей.- Как мне трудно жить с тобой, дедаааа.
- Горюшко ты моё.- Вздох тяжёооолый, мой груз взял на плечи.- Живи. А я завтра гонца пришлю.


еремей
 
СообщениеАнгельские и бесовские рассказы из романа СИНГРОЗЕНА

Встретились на узкой дорожке ангел и бес.
- Уступи,- говорит ангел, улыбаясь так херувимно, что отказать невозможно.
Но на то ведь и бес, чтоб ему вперекор:- Сам уступи. Ты добрее.
- Я спешу творить в мире благие дела,- улыбчиво сказал ангел, разъясняя как малому дитю.
А бес вроде бы понял его, да не совсем:- Это и есть твоё первое доброе дело. Позволь мне пройти.
- Но ведь ты спешишь по злому намеренью,- с улыбкой давно уже догадался ангел.- И не уступив тебе путь, я совершу хороший поступок.
- Ты не можешь этого знать, чем всё обернётся,- тут же исхитрился бес.- По природе своей ты обязан вперёд пропускать любую спешащую тварь.
- Только если она по хорошему делу идёт,- улыбается ангел не ссорясь.- В противном же случае я должен её задержать, расспросить, обратив в свою веру.
- А вдруг у меня сейчас добрые помыслы?- осклабился бес от подобной немыслимой шутки.- Ты меня по одёжке встречаешь, по рогам да копытам, а внутри у меня хррризантемы цветут. И ты должен мне верить, надеяться мне согласно святым наставленьям отца своего.
Рассмеялся простенько ангел, ему уже нравился спор:- Поверю, когда дашь пройти.
- Не дам!- вздёрнул рыжую бороду бес, и она загорелась под солнцем огнём.- А лучше пошли-ка со мной на работу, там посмотрим.
- Да пойдём.- Ангел согласно кивнул головой, и два его белых крыла подрасправились кверху.- Полетим, так быстрее.
Бес ухватил его за ноги, и они взмыли к небу. А минут через пять опустились на крышу высотной многоэтажки.
- Здесь, что ли?- Ангел с интересом оглядел спутниковые антенки, потопал сандалиями по размякшему от жары рубероиду, и даже заглянул в дымоход.
Бес усмехнулся предстоящей каверзе, клыком прикусив губу.- Тута. Только, чур, не встревать. Это моё.
И повёл; пополз по каким-то кошачьим дыркам, голубиным щелям с чердака на чердак, из люка в люк, с этажа на этаж. Остановился только перед железной дверью квартиры, куда ему хода не было – и позвонил легонько, совсем на себя непохоже. Да и не он уже это, а маленькая опрятная девочка с бантиками, которая видать заблудилась.
И хозяин умилился чуть ли не со слезой – чего тебе надо, малышка? – а сам в кошелёк потянулся за подаянием. Но достать ни гроша не успел. Потому что эта девочка вдруг щёлкнула за спиною хвостом и отвесила ему оплеуху, увесистую и жестокую, от которой он рухнул возле стены без сознания, с выбитой к чертям челюстью. Бес хотел добавить ещё и копытами, но ангел захлопнул дверь, перед хрючкой воздев в возмущении крылья:- За что?!!
- Его мне заказали родители беременной девки, которую он, пьяный, сбил насмерть своею машиной. Осудили всего на два года условно, а им показалось мало. И они сторговались со мной. Ты ведь знаешь, что во мне нет милосердия, жалости, сострадания – и для меня это обычный заказ. Только всё чаще мне кажется – как сегодня – что я занимаюсь не своим делом…А?
- Не знаю.- Ангел отчего-то поскучнел.- Ну что, пойдёшь со мной или своих забот полон рот?- он нарочито нажал на последние слова твёрдым голосом, втайне надеясь на отказ.
Но бес его зримо огорчил:- Пойду. Теперь я свободен.- И взмахнул чёрными лапами, весело разгоняя воздух:- Опять полетим?
- Я устал.- Прежде как струны натянутые, теперь крылья ангела волочились по земле, заметая следы.
Шли молча и кривобоко, подперев плечами друг друга. Остановились через версту у двухэтажного светлого здания, разрисованного цветами да детскими мордашками. В толпе конторских работников – как видно было по строгим костюмам, брюкам и юбкам – моложавый священник чадил золочёным кадилом, к трудовым призывая их подвигам от имени церкви и господа.
Ангел взлетел; так взлетает весною птица с осенью перебитым крылом, что всю зиму отъедалась на хозяйских харчах, а теперь вот боится себя и неба. Он елееле вполз к громоотводу; спикировав оттуда, сделал корявый круг над зданием; и снова тяжело плюхнулся возле беса:- Один богатый торговец выкупил себе детский сад, перекроил его в новую контору, а я здесь её освящаю.- Ангел выпалил всё это быстро, запыхаясь от ветра ли.- Исполняю приказ.
Тут служащие грянули гимн – осанну начальнику – стараясь перекричать друг друга. Обнявшись, ангел с бесом уходили вдаль по пустынной дороге. Скоро две их чёткие фигуры слились в одну – с рогами, копытами и в белых перьях.
==================================================================================
Две девчонки бегали по вагону. Одна лет 8, а другая уже малолетка – 13. Младшей пока не было зазорно, и из длинной синей куртки пупок торчал наружу, не для моды а без пуговиц. И штанишки её коротки – всё не по фигуре. Да и безфигурна она ещё: ни хлипкой стати, ни подступающей бравистости. Зато у старшей того есть было с избытком. Костлявой задницей она вихляла из стороны в сторону, будто сдвоившим колесом от велосипеда. В пассажиров глазами пуляла, словно вызывая на спор, на скандал воевать – а скажите мне против, матюками отвечу. И одёжа в порядке, моднявая.
На выходе в тамбур они к носу столкнулись со старичком, презрительно фыркнули. Тот ещё больше съёжился, даже скрючился, не от стыда, а от страха что побираться зашёл. Он сначала легонько выснул свой вогнутый ежиный нос, воздух понюхал, намеренья общества – и тогда уж тихонько запел только ему ведомую песню, сисюкая без слов и мелодии. Пел он долго, и готовился к этому руками, ногами да жестами, тряс головой да вошами, но красную кружку свою достал сразу, чтоб уже не обмануться никому в ожиданиях. Да только кто в окно от него прятался, кто нагло разглядывал, а кинули мало людишки. Не дай господь, кому так придётся. Хоть и мне не дай.
Что там за баба справа сидит? Кутает нос в полушальный платок, а из жилетки грязной её торчит ярким пламенем петушиный гребень. Гребешок. Им бы волосы ей расчесать, но они от такого костра загорятся, и тётка сгорит, на всю округу крича что её подпалили. Приедут пожарные как обычно когда уже поздно, вагон обольют из брансбойта, и всех нас спасут, сохранят, сберегут, а бабу уже не успеют – сама виновата. Я тихо смеялся над своими гаданьями, зыря в глаза ей взглянуть – уж такая нескладная, словно обрюхаченная монашка, и ножки в кресток заворачивает, да теперь ни к чему, теперь к чёрту за милостинькой – вот он отрадой взовьётся, свой хвост вереща, восторгаясь мученьями слабой души, тут ему ведь пожива – потрафа – подачка – победа.
Простого не выдержал я любопытства, я к ней подошёл, придумав себе отговорку да повод. Что вроде сочуствую ей и даже деньжат из кармана достал. Вы откуда – куда – может помощь нужна. Я лишь только всё это сказал и петух закричал а баба сняла полушалок да впёрлась лицом в мои круглые жёлтые зенки а у ней вместо носа дыра и на черепе голом колючки растут. Но этого быти не может!?! Зачем она здесь?!? Не успев осознать, вместе с поездом, вместе с людьми, я летел в светлый рай, в преисподнюю.
=================================================================================
Слева сильно кольнуло. Думал, что в нагрудном кармане отстегнулась булавка. Нет – сердце – испугалось так вмощно, словно я лечу без парашюта на полдороге между землёй и небом. И в первый раз можно серьёзно возрадоваться, что нету мне никакой страховки хоть от бога, хоть от дьявола – и рукам моим зломужицким, на которые я всегда рассчитывал, уже не за хер уцепиться.
-ну как, маленький ангел провокатор уродец – добился теперь своего?- Я последняя сука на свете, и заполошно трясусь перед подступающей смертью. А ведь всю жизнь я себя убеждал, что буду отважным героем, достойно уйду под конец, и моя позорная лужа окажется меньше других.
Сколько же у меня осталось,- минут пять, наверное. Хочу сейчас вместить в них всю жизнь, а не получится. Для вселенского мира сто лет – лишь единый миг. О господи, мне бы его сюда. Когда любимую ждал на свидании, когда стоял в магазинной очереди, или на светофоре – вот бы вернуть те мгновения, крошки собрать соскрести – и в часы. Пусть идут.
Удивительно, что всё моё нутро дрожит бесстыжей зайчатиной, а гордость ещё сопротивляется. Ну откуда у зайца она, чтобы прыгнуть подранком в харю охотнику, плюнуть и обделаться тут же на цевьё приклада. Но есть, последняя, словно сгусток той крови, которой смертяга пломбирует сердце, пересыльный сургуч из этого мира в иной – прекрасный и окаянный.
=================================================================================
Я ещё раньше видел эту жёлтую фотографию. Она часто мелькала в военной хронике, показывая самодовольные и наглые лица весёлых нацистов, когда они словно боги, с громом и молнией в своих железных колесницах, маршировали по миру великой непобедимой расой.
Я – паулькригер, за мною в ряд стоят двенадцать моих солдат. На брюхе моём висит пистолет, которым вчера я убил пацанёнка, невовремя заоравшего под юбкой у матери. Это всё изза нервов: столько стран нашагать, пробежать, обстрелять – где уж им сохраниться. И наш фюрер простит мне этот мелкий убыток, что одним рабом стало меньше. Их жирные толстые прорвы ещё нарожают для нас, а мы будем кормить из большого корыта этих грязных свиней вместе с выводком.
Я видел фото в военном музее, где эти фашисты со своим командиром позировали возле самодельных виселиц, положив чёрные локти на цевьё автоматов, совсем недавно откашлявших кровью и пулями. А за широкими спинами, за высокими фуражками раскачивались вонючие трупы селян, царапая пятки об погоны со свастикой, но не чуствуя боли уже.
Я – паулькригер, со мною в ряд сидят двенадцать моих солдат. Мы устроились на деревянных чурбачках, а прямо над нами висят враги, которые хоть и клялись в своей безоружности, но я знаю как они ненавидят великий рейх и лично меня. Особенно вон та уже совсем некрасивая девка, что выпучила глазищи и свой длинный язык, словно дразнясь. Она схватилась за топор, когда я зажал её в тёмном углу конюшни. Мы сначала отрубили ей руку, а уж потом и подвесили вместе с другими непокорными негодяями.
Я и эту фотографию видел на стене человеческой памяти. Тут их уже невозможно узнать, потому что все они присыпаны землёй, из-под которой торчат лишь культи в сапогах. На подошвах набиты какие-то буковки, и может быть это имена матерей, жён да детишек. Но точно из них можно сложить всех тех, кого они походя прикончили на этом свете.
А на том я – паулькригер, и рядом в ряд души двенадцати моих солдат. Что мы нелюди, сказал господь, и велел выжечь в нас огненным тавром все буквы, слова и фразочки, которые кричали убиенные нами люди. Боже мой!! уже поздно молиться, но как же я хочу теперь, чтобы они были немы!!!!!
==================================================================================
- Смотри, сынок. Это есть рай. Вспомни все свои прекрасные сны, в них ты летал и жар-птицу хватал за сияющий хвост. Какая бы не была погода во снах, а на душе пела, звучала, смеялась и плакала обворожительная музыка, очищавшая твоё маетное сердце ото всех бед и невзгод, кои в тебе накопились за день, за прошедшую жизнь – и утром ты вставал с постели легко, просыпался как лупоглазый младенец, агукая новому светлому миру. Твой труд в райских снах всегда был силён и мощен, ты сам будто подъёмный кран тягал железо, природу, планету за плечами, и рядом с тобой все друзья да товарищи, те что живы или уже упокоились. Чудеса, да и только – ты ночью мог десять минут побывать в райских кущах, а весь день потом летал и парил над землёй, осязая собою не бренную твердь, но вселенность небес и свою безмятежность как вечности дар.
Смотри, сынок, это ад. Сонмище кошмаров, преступлений, растёрзанных тел и душ. Он страшен не кровью своей, а только лишь ожиданием мучений да пыток. Когда ты был маленьким ребёнком, ростом в мизинец, а для тебя уже здесь сбивалась крепкая виселица и сгребались дровишки под котёл смоляной. На всякий случай. Ведь каждая раздавленная тобой букашка уже могла стать предвестием будущей страшной судьбы душегуба. В адских снах ужасы корчили мерзкие рожи свои, и семенящий топоток – не ног а чертячьих копыт – настигал сзади мохнатенькой лапкой: а оттого что первый страх был так мелок, то казалось будто за ним целым потопом надвигается орда омерзительных тварей, уродов, исчадий.
=================================================================================
Заброшенная детская карусель работала только ночью. Днём её не могли поделить городские синовники и богатые толговцы – первые просили за эту землю большие бзятки, а вторые предлагали им маленькую бзду. И никто из них не соглашался уступить хоть пяди земли, заработанной кровью да потом великих предков, бронзовые статуи которых стояли в зелёном парке – совсем недалеко от детской площадки.
Но всё-таки ночью карусель просыпалась. Ровно в двенадцать склянок отворялись деревянные люки под четырьмя качельными лодочками, и хватаясь худыми ручонками за их тяжёлые цепи, на жёлтый лунный свет из-под земли вылезали детишки, щурясь и прижимая к себе крепко слепых котят. Они все светились в темноте голубым сиянием, а когда начинали раскачиваться в своих лодочках, то казалось что маленькие остроносые ракетки одна за другой стартуют под чёрное небо. Минут через сорок статуи героев сходили со своих постаментов; сползали на землю, тяжело выгибая бронзовые колени: и шли вертеть – кто высотное колесо, а кто карусель со зверушками. Ребятишки от радости тихонько визжали, кряхтели герои счастливой усталостью, и сквозь темень деревьев глядела луна, высвечивая серебром задорные макушки с вихрами да косичками.
А утром снова приходили сюда синовники и толговцы, галдели, ругались, скаредно подсчитывая свою сатанинскую бзду.
==================================================================================
Бабка рассказывала: жила на селе вдовица одна со своим малым дитём. Мужа война у неё забрала, недолго вместе пожили, может и влюбиться не успела. Женихалась ли она с кем втайне после той похоронки? – а на людях блюла себя чисто.
И вот стал к ней захаживать муж по ночам, тот самый что мёртвый. Станет в дверях и зовёт – то ль хрипит с пулей в горле, то ли воет желудок его, штыком вспоротый. Баба к дитю своему подожмётся, боясь закричать – уйди, не пугай, сё твоя ведь кровиночка. Уходит зубатый мертвец, но только до новой ужасной ночи. И всё равно заберёт ведь с собой, раз под чёртом повадился бегать.
А у леса, за речкой, подживала старуха колдунья, которую хоть и страшились, словно болотную злую кикимору, да за снадобьем все обращались, у кого в семье болящий. Приворотами тоже не брезгали в этом селе, ворожбой всякой тайной – а винили одну лишь старушку в заклятьях своих друг на дружку. К ней и пошла та вдовица, измаявшись ждать наречённой ей смерти. И дитё понесла, потому что оставить можь не с кем, или для жалобы.
Старая приняла её равнодушно, много таких к ней ходило, всё пустые людские соблазны. А к дитю, рассмотрев, прикульнула; долго глазки ему целовала, так что мать в тайном страхе дрожала – ослепнет.
Темно уже, на дворе вечер поздний: ночевать оставайтесь. Что делать: остались. То ли зельем каким подпоила: спокойно, тепло бабе спится, сновиденья прекрасны как прежде в девичестве.
Только утром дом пуст; и косынка пропала замужняя, а бабе, тем более вдовой, негоже раскрытой идти. Взяла она жжёный старухин платок, повязала до носа себе, чтоб авось не узнали – и ходу до дому с дитём. Кое-как добежала незримо, петляя от брехливых собак, заскочила трясясь, и щеколдою бряк.
Всё. Скинула боты с порога, вошла в горницу – и онемела от ужаса. На её кровати лежала старуха в её же косынке – с её страшной смертью в обнимку. А иконы в углу от греха занавесил господь чёрной шторой.
==================================================================================
Я вышел из леса к подземному переходу. Он вёл меня сквозь широкую автомобильную дорогу на другую сторону зелёного массива. Вход его был похож на раззявленный зев тёмной пещеры – и потому опасен, что неизвестно как там у неё внутри. Козырёк надо входом из лёгкой оцинковки то ли разбили хулиганистые мальчишки, или зацепил ночью неловкий грузовичок; и теперь верхние ступени покрылись скользкой наледью. Я сполз по ним, до гвоздей вдавливая подошвы сапог. Внизу сразу завоняло человечьим дерьмом – его я легко отличаю от скотского, оттого что подобные люди для меня скотов хуже. Но если б со мной так случилось – невмоготу до усрачки – то сделал бы то же самое. Правда, не посерёд дороги. Ведь обойдя первую кучу ещё на свету, я вступил в темноту, как умный держась середины. Но видно, на таких дураков все западни и расчитаны, что через пару шагов я влез правой ступнёй глубоко – и омерзительно засмердело настоящим свежим гавном. Старый увядший запах дерьма и мочи мне не так уж противен: он напоминает о деревянном бабкином сральнике с дыркой в полу, об родном посёлке и босоногом детстве, когда любая мягкая трава колола мои нежные пятки, а от жёсткой стерни я как заяц подпрыгивал. Но тот кто хоть раз обсирался в штаны, и шёл в них до дому потом, стирался да мылся – он помнит жуткую и постыдную внезапность, которой избегнуть уже нельзя, и нужно скорее, скорейше очиститься. Я глухо скрёб подошвой об пол, а звук этот в подземелье разносился гулкой шершавостью, гадко вползал в мои уши, словно я передними зубами разжёвывал толстый картон. Мне мыши и крысы здесь были б приятнее; но теперь я мог без опаски идти дальше, ведь у того подленького серуна не могло быть две жопы.
Вдали светился седенький лаз из тоннеля, и всё равно этот чёрный переход походил на длинный гроб, в котором мёртво шуршали конфетные фантики, как кисея в себя облекающая труп. От удара сапогом отлетела консервная банка и загрякала по бетонному полу, где-то по стенам, будто не в срок свой дуднула растяпа труба из поминального оркестра: кукарекнула, извинилась, затихла. На сером холсте промелькнули неясные тени – то ли вороны, то ль настоящие птицы – а мне показалось, что могильщики спустятся вот, и помогут поднять отнести закопать.
Отличное место для тайны. Здесь ведь может быть сама сингрозена – линия, путь или яма, связывающая между собой любые миры во вселенной. Вдруг сейчас подо мною разверзнется плоть, и я полечу среди жаркого чрева земли – только пусть не смертельного – к всеобъемлющей истине жизни и разума. Люди ищут её уже многие тысячи лет, как низкие животные вместо здоровой правды поедая истухшую ложь – люди и в нищете, и средь роскоши страдают да бедуют, молясь о счастье и зовя мечту, чтобы успокоить всегда живущую в сомнениях душу. Я тоже искал: я вроде без страха шептал себе под нос – хочу провалиться, а сам страшно боялся своего невозврата от великой истины к пустым метаниям, в которых я оставляю любовь, веру и надежду. Если всё будет познано мной, до последнего атома духа и плоти, то кто же я стану такой – я господь иль молекула?
==================================================================================
- Удивительно – как много вещей можно сделать вечными. Хотя бы наполовину. Взять те же кухонные ножи. Их ведь дешевле штамповать из армейской стали, которой пользуются спецбригады. Теми штыками даже колючую проволку режут солдаты – и ничего. Купил гражданин в магазине такой, ему на полжизни заточки той хватит. А за половину жизни он сможет зарезать 18-ть тысяч людей. Если по 2-ва человека в день, то дело минутное. Но их же ещё надо сокрыть, увезти, закопать. Да и в церкви хоть свечку, одну-одинёшеньку, а надо поставить. Без неё грех, заблуждение. Нет, больше 2-ух на день едва ли получится. За год выходит 600-сот, с выходными да праздниками. 18-ть тыщ поделить на 600-сот – годов 30-ть приходится для яркой полнокровной жизни.
- Ты их есть пробовал?
- а что толку? зарывать намного быстрее. вот сам посчитай. в сутках 24-ре часа. 8-мь я сплю, остаётся 16-ть. зарезать – минутное дело, я тебе уже говорил. зато потом надо освежевать, выпотрошить, отделить грязные части от чистых, тех что есть можно. растапливай печку, кипяти воду, жарь да вари. как ни крутись , миленький, а больше 1-ого за день вряд ли успеешь. даже я не управлюсь. за год получится 300-та – отбрось выходные и праздники. если 18-ть тыщ на эти 300-та поделить, то должно остаться 60-сят годов яркой полнокровной жизни. а так не выходит, потому что детство, да юность, да старость откинь. то руки слабы, то в сердце тревога, то нервы в предсмертьи.
- Грехом ты себя не считаешь?
- а за что я родился таким необычным все люди разны каждый ни на кого не похож те же насекомые букашки животные у всех них душа есть и походя мы их губим а после и бог нас я вот много молюсь да картинки рисую иконки по 3-ри штуки за день получается одну с утра после завтрака вторую с обеда до ужина а третью мелочью среди дня прихватываю за год больше тыщи выходит потому как выходные да праздники тут не положены у обслуги только бывают и если те 18-ть тысяч поделить на 1-ну тысячу с хвостиком так я за 15-ть лет мало того что размолюсь по 0-лям так и ещё многих отмолить мог бы кабы не поймали.
- Душегуб.- Подумал я о нём.
насекомое подумал он обо мне
=================================================================================
По белому небу утка плыла. Чудный пёстренький селезень, и он в руках держал совковую лопатку, соразмерную со своим утиным ростом. За ним поспешала побуревшая облезлая лиса, обеими лапами держась за прыгающий руль велосипеда – было заметно по ощеренным зубам, как неприятно от тряски её отощавшему гузну. На лису громко тявкала лохматая собачонка неприличной породы и пыталась зло выхватить несколько спиц из заднего колеса. За псиной тяжело трубил одинокий паровоз – без груза, без вагонов, с грязными окошками. Я уже минут двадцать смотрел со дна ванны на свои плавающие игрушки, и почему-то не захлёбывался. Задумался, наверное.
А когда вышел из ванной – голый, не обтираясь – то меня встретил с гармонью мой сиреневый кот. Он стянул с себя полинялые трусы – с музыкой, не разбивая нот очерёдности – и отдал мне, сказав что сейчас гости придут. Уже звонили три раза. Я вытащил из холодильника ореховый торт, облизнулся шутя, и сел ждать. С четвёртым звонком колокольчика на балконе приотворилась дверь – без скрипа, а петли не смазаны, а раньше скрипела, ворчала, рычала, с обидой жила – и впустила прелестную гостью, неждано виденье, пушистую белочку.
- Такое бывает только у алкоголиков,- говорю ей,- а я совершенно трезв,- в боязни обрушения устоев сна, бытия, и реальности.
- Ты опьянён пониманием мира, понятием истины, и веришь себе. Но ты заблуждился в своей эйфории, а это опасно. Эх ты, сыкунишка.
Что-что? что он сказал? Ах, это благооообразный седенький дедушка в одеяльном одеянии, которое принял я за шубку и беличий хвост!- Ну, здравствуй.- Я положил его голову себе на грудь, как отрубленную, как на плаху, и тихо заплакал в седые волосы, будто с самого родильного малолетства не знал никакой осязательной ласки, и будто даже на словах мне от неё сухарные крохи доставались. Как же так получилось, что роднее этого старичка у меня в жизни нету. Почему его милостивые глаза там внизу, под рубахой, словно душу из меня вынимают, отряхая всю грязь, весь налипший позор, стыд и срам за себя, за людей.- Как мне трудно жить с тобой, дедаааа.
- Горюшко ты моё.- Вздох тяжёооолый, мой груз взял на плечи.- Живи. А я завтра гонца пришлю.

Автор - sotnikov
Дата добавления - 25.05.2013 в 17:59
СообщениеАнгельские и бесовские рассказы из романа СИНГРОЗЕНА

Встретились на узкой дорожке ангел и бес.
- Уступи,- говорит ангел, улыбаясь так херувимно, что отказать невозможно.
Но на то ведь и бес, чтоб ему вперекор:- Сам уступи. Ты добрее.
- Я спешу творить в мире благие дела,- улыбчиво сказал ангел, разъясняя как малому дитю.
А бес вроде бы понял его, да не совсем:- Это и есть твоё первое доброе дело. Позволь мне пройти.
- Но ведь ты спешишь по злому намеренью,- с улыбкой давно уже догадался ангел.- И не уступив тебе путь, я совершу хороший поступок.
- Ты не можешь этого знать, чем всё обернётся,- тут же исхитрился бес.- По природе своей ты обязан вперёд пропускать любую спешащую тварь.
- Только если она по хорошему делу идёт,- улыбается ангел не ссорясь.- В противном же случае я должен её задержать, расспросить, обратив в свою веру.
- А вдруг у меня сейчас добрые помыслы?- осклабился бес от подобной немыслимой шутки.- Ты меня по одёжке встречаешь, по рогам да копытам, а внутри у меня хррризантемы цветут. И ты должен мне верить, надеяться мне согласно святым наставленьям отца своего.
Рассмеялся простенько ангел, ему уже нравился спор:- Поверю, когда дашь пройти.
- Не дам!- вздёрнул рыжую бороду бес, и она загорелась под солнцем огнём.- А лучше пошли-ка со мной на работу, там посмотрим.
- Да пойдём.- Ангел согласно кивнул головой, и два его белых крыла подрасправились кверху.- Полетим, так быстрее.
Бес ухватил его за ноги, и они взмыли к небу. А минут через пять опустились на крышу высотной многоэтажки.
- Здесь, что ли?- Ангел с интересом оглядел спутниковые антенки, потопал сандалиями по размякшему от жары рубероиду, и даже заглянул в дымоход.
Бес усмехнулся предстоящей каверзе, клыком прикусив губу.- Тута. Только, чур, не встревать. Это моё.
И повёл; пополз по каким-то кошачьим дыркам, голубиным щелям с чердака на чердак, из люка в люк, с этажа на этаж. Остановился только перед железной дверью квартиры, куда ему хода не было – и позвонил легонько, совсем на себя непохоже. Да и не он уже это, а маленькая опрятная девочка с бантиками, которая видать заблудилась.
И хозяин умилился чуть ли не со слезой – чего тебе надо, малышка? – а сам в кошелёк потянулся за подаянием. Но достать ни гроша не успел. Потому что эта девочка вдруг щёлкнула за спиною хвостом и отвесила ему оплеуху, увесистую и жестокую, от которой он рухнул возле стены без сознания, с выбитой к чертям челюстью. Бес хотел добавить ещё и копытами, но ангел захлопнул дверь, перед хрючкой воздев в возмущении крылья:- За что?!!
- Его мне заказали родители беременной девки, которую он, пьяный, сбил насмерть своею машиной. Осудили всего на два года условно, а им показалось мало. И они сторговались со мной. Ты ведь знаешь, что во мне нет милосердия, жалости, сострадания – и для меня это обычный заказ. Только всё чаще мне кажется – как сегодня – что я занимаюсь не своим делом…А?
- Не знаю.- Ангел отчего-то поскучнел.- Ну что, пойдёшь со мной или своих забот полон рот?- он нарочито нажал на последние слова твёрдым голосом, втайне надеясь на отказ.
Но бес его зримо огорчил:- Пойду. Теперь я свободен.- И взмахнул чёрными лапами, весело разгоняя воздух:- Опять полетим?
- Я устал.- Прежде как струны натянутые, теперь крылья ангела волочились по земле, заметая следы.
Шли молча и кривобоко, подперев плечами друг друга. Остановились через версту у двухэтажного светлого здания, разрисованного цветами да детскими мордашками. В толпе конторских работников – как видно было по строгим костюмам, брюкам и юбкам – моложавый священник чадил золочёным кадилом, к трудовым призывая их подвигам от имени церкви и господа.
Ангел взлетел; так взлетает весною птица с осенью перебитым крылом, что всю зиму отъедалась на хозяйских харчах, а теперь вот боится себя и неба. Он елееле вполз к громоотводу; спикировав оттуда, сделал корявый круг над зданием; и снова тяжело плюхнулся возле беса:- Один богатый торговец выкупил себе детский сад, перекроил его в новую контору, а я здесь её освящаю.- Ангел выпалил всё это быстро, запыхаясь от ветра ли.- Исполняю приказ.
Тут служащие грянули гимн – осанну начальнику – стараясь перекричать друг друга. Обнявшись, ангел с бесом уходили вдаль по пустынной дороге. Скоро две их чёткие фигуры слились в одну – с рогами, копытами и в белых перьях.
==================================================================================
Две девчонки бегали по вагону. Одна лет 8, а другая уже малолетка – 13. Младшей пока не было зазорно, и из длинной синей куртки пупок торчал наружу, не для моды а без пуговиц. И штанишки её коротки – всё не по фигуре. Да и безфигурна она ещё: ни хлипкой стати, ни подступающей бравистости. Зато у старшей того есть было с избытком. Костлявой задницей она вихляла из стороны в сторону, будто сдвоившим колесом от велосипеда. В пассажиров глазами пуляла, словно вызывая на спор, на скандал воевать – а скажите мне против, матюками отвечу. И одёжа в порядке, моднявая.
На выходе в тамбур они к носу столкнулись со старичком, презрительно фыркнули. Тот ещё больше съёжился, даже скрючился, не от стыда, а от страха что побираться зашёл. Он сначала легонько выснул свой вогнутый ежиный нос, воздух понюхал, намеренья общества – и тогда уж тихонько запел только ему ведомую песню, сисюкая без слов и мелодии. Пел он долго, и готовился к этому руками, ногами да жестами, тряс головой да вошами, но красную кружку свою достал сразу, чтоб уже не обмануться никому в ожиданиях. Да только кто в окно от него прятался, кто нагло разглядывал, а кинули мало людишки. Не дай господь, кому так придётся. Хоть и мне не дай.
Что там за баба справа сидит? Кутает нос в полушальный платок, а из жилетки грязной её торчит ярким пламенем петушиный гребень. Гребешок. Им бы волосы ей расчесать, но они от такого костра загорятся, и тётка сгорит, на всю округу крича что её подпалили. Приедут пожарные как обычно когда уже поздно, вагон обольют из брансбойта, и всех нас спасут, сохранят, сберегут, а бабу уже не успеют – сама виновата. Я тихо смеялся над своими гаданьями, зыря в глаза ей взглянуть – уж такая нескладная, словно обрюхаченная монашка, и ножки в кресток заворачивает, да теперь ни к чему, теперь к чёрту за милостинькой – вот он отрадой взовьётся, свой хвост вереща, восторгаясь мученьями слабой души, тут ему ведь пожива – потрафа – подачка – победа.
Простого не выдержал я любопытства, я к ней подошёл, придумав себе отговорку да повод. Что вроде сочуствую ей и даже деньжат из кармана достал. Вы откуда – куда – может помощь нужна. Я лишь только всё это сказал и петух закричал а баба сняла полушалок да впёрлась лицом в мои круглые жёлтые зенки а у ней вместо носа дыра и на черепе голом колючки растут. Но этого быти не может!?! Зачем она здесь?!? Не успев осознать, вместе с поездом, вместе с людьми, я летел в светлый рай, в преисподнюю.
=================================================================================
Слева сильно кольнуло. Думал, что в нагрудном кармане отстегнулась булавка. Нет – сердце – испугалось так вмощно, словно я лечу без парашюта на полдороге между землёй и небом. И в первый раз можно серьёзно возрадоваться, что нету мне никакой страховки хоть от бога, хоть от дьявола – и рукам моим зломужицким, на которые я всегда рассчитывал, уже не за хер уцепиться.
-ну как, маленький ангел провокатор уродец – добился теперь своего?- Я последняя сука на свете, и заполошно трясусь перед подступающей смертью. А ведь всю жизнь я себя убеждал, что буду отважным героем, достойно уйду под конец, и моя позорная лужа окажется меньше других.
Сколько же у меня осталось,- минут пять, наверное. Хочу сейчас вместить в них всю жизнь, а не получится. Для вселенского мира сто лет – лишь единый миг. О господи, мне бы его сюда. Когда любимую ждал на свидании, когда стоял в магазинной очереди, или на светофоре – вот бы вернуть те мгновения, крошки собрать соскрести – и в часы. Пусть идут.
Удивительно, что всё моё нутро дрожит бесстыжей зайчатиной, а гордость ещё сопротивляется. Ну откуда у зайца она, чтобы прыгнуть подранком в харю охотнику, плюнуть и обделаться тут же на цевьё приклада. Но есть, последняя, словно сгусток той крови, которой смертяга пломбирует сердце, пересыльный сургуч из этого мира в иной – прекрасный и окаянный.
=================================================================================
Я ещё раньше видел эту жёлтую фотографию. Она часто мелькала в военной хронике, показывая самодовольные и наглые лица весёлых нацистов, когда они словно боги, с громом и молнией в своих железных колесницах, маршировали по миру великой непобедимой расой.
Я – паулькригер, за мною в ряд стоят двенадцать моих солдат. На брюхе моём висит пистолет, которым вчера я убил пацанёнка, невовремя заоравшего под юбкой у матери. Это всё изза нервов: столько стран нашагать, пробежать, обстрелять – где уж им сохраниться. И наш фюрер простит мне этот мелкий убыток, что одним рабом стало меньше. Их жирные толстые прорвы ещё нарожают для нас, а мы будем кормить из большого корыта этих грязных свиней вместе с выводком.
Я видел фото в военном музее, где эти фашисты со своим командиром позировали возле самодельных виселиц, положив чёрные локти на цевьё автоматов, совсем недавно откашлявших кровью и пулями. А за широкими спинами, за высокими фуражками раскачивались вонючие трупы селян, царапая пятки об погоны со свастикой, но не чуствуя боли уже.
Я – паулькригер, со мною в ряд сидят двенадцать моих солдат. Мы устроились на деревянных чурбачках, а прямо над нами висят враги, которые хоть и клялись в своей безоружности, но я знаю как они ненавидят великий рейх и лично меня. Особенно вон та уже совсем некрасивая девка, что выпучила глазищи и свой длинный язык, словно дразнясь. Она схватилась за топор, когда я зажал её в тёмном углу конюшни. Мы сначала отрубили ей руку, а уж потом и подвесили вместе с другими непокорными негодяями.
Я и эту фотографию видел на стене человеческой памяти. Тут их уже невозможно узнать, потому что все они присыпаны землёй, из-под которой торчат лишь культи в сапогах. На подошвах набиты какие-то буковки, и может быть это имена матерей, жён да детишек. Но точно из них можно сложить всех тех, кого они походя прикончили на этом свете.
А на том я – паулькригер, и рядом в ряд души двенадцати моих солдат. Что мы нелюди, сказал господь, и велел выжечь в нас огненным тавром все буквы, слова и фразочки, которые кричали убиенные нами люди. Боже мой!! уже поздно молиться, но как же я хочу теперь, чтобы они были немы!!!!!
==================================================================================
- Смотри, сынок. Это есть рай. Вспомни все свои прекрасные сны, в них ты летал и жар-птицу хватал за сияющий хвост. Какая бы не была погода во снах, а на душе пела, звучала, смеялась и плакала обворожительная музыка, очищавшая твоё маетное сердце ото всех бед и невзгод, кои в тебе накопились за день, за прошедшую жизнь – и утром ты вставал с постели легко, просыпался как лупоглазый младенец, агукая новому светлому миру. Твой труд в райских снах всегда был силён и мощен, ты сам будто подъёмный кран тягал железо, природу, планету за плечами, и рядом с тобой все друзья да товарищи, те что живы или уже упокоились. Чудеса, да и только – ты ночью мог десять минут побывать в райских кущах, а весь день потом летал и парил над землёй, осязая собою не бренную твердь, но вселенность небес и свою безмятежность как вечности дар.
Смотри, сынок, это ад. Сонмище кошмаров, преступлений, растёрзанных тел и душ. Он страшен не кровью своей, а только лишь ожиданием мучений да пыток. Когда ты был маленьким ребёнком, ростом в мизинец, а для тебя уже здесь сбивалась крепкая виселица и сгребались дровишки под котёл смоляной. На всякий случай. Ведь каждая раздавленная тобой букашка уже могла стать предвестием будущей страшной судьбы душегуба. В адских снах ужасы корчили мерзкие рожи свои, и семенящий топоток – не ног а чертячьих копыт – настигал сзади мохнатенькой лапкой: а оттого что первый страх был так мелок, то казалось будто за ним целым потопом надвигается орда омерзительных тварей, уродов, исчадий.
=================================================================================
Заброшенная детская карусель работала только ночью. Днём её не могли поделить городские синовники и богатые толговцы – первые просили за эту землю большие бзятки, а вторые предлагали им маленькую бзду. И никто из них не соглашался уступить хоть пяди земли, заработанной кровью да потом великих предков, бронзовые статуи которых стояли в зелёном парке – совсем недалеко от детской площадки.
Но всё-таки ночью карусель просыпалась. Ровно в двенадцать склянок отворялись деревянные люки под четырьмя качельными лодочками, и хватаясь худыми ручонками за их тяжёлые цепи, на жёлтый лунный свет из-под земли вылезали детишки, щурясь и прижимая к себе крепко слепых котят. Они все светились в темноте голубым сиянием, а когда начинали раскачиваться в своих лодочках, то казалось что маленькие остроносые ракетки одна за другой стартуют под чёрное небо. Минут через сорок статуи героев сходили со своих постаментов; сползали на землю, тяжело выгибая бронзовые колени: и шли вертеть – кто высотное колесо, а кто карусель со зверушками. Ребятишки от радости тихонько визжали, кряхтели герои счастливой усталостью, и сквозь темень деревьев глядела луна, высвечивая серебром задорные макушки с вихрами да косичками.
А утром снова приходили сюда синовники и толговцы, галдели, ругались, скаредно подсчитывая свою сатанинскую бзду.
==================================================================================
Бабка рассказывала: жила на селе вдовица одна со своим малым дитём. Мужа война у неё забрала, недолго вместе пожили, может и влюбиться не успела. Женихалась ли она с кем втайне после той похоронки? – а на людях блюла себя чисто.
И вот стал к ней захаживать муж по ночам, тот самый что мёртвый. Станет в дверях и зовёт – то ль хрипит с пулей в горле, то ли воет желудок его, штыком вспоротый. Баба к дитю своему подожмётся, боясь закричать – уйди, не пугай, сё твоя ведь кровиночка. Уходит зубатый мертвец, но только до новой ужасной ночи. И всё равно заберёт ведь с собой, раз под чёртом повадился бегать.
А у леса, за речкой, подживала старуха колдунья, которую хоть и страшились, словно болотную злую кикимору, да за снадобьем все обращались, у кого в семье болящий. Приворотами тоже не брезгали в этом селе, ворожбой всякой тайной – а винили одну лишь старушку в заклятьях своих друг на дружку. К ней и пошла та вдовица, измаявшись ждать наречённой ей смерти. И дитё понесла, потому что оставить можь не с кем, или для жалобы.
Старая приняла её равнодушно, много таких к ней ходило, всё пустые людские соблазны. А к дитю, рассмотрев, прикульнула; долго глазки ему целовала, так что мать в тайном страхе дрожала – ослепнет.
Темно уже, на дворе вечер поздний: ночевать оставайтесь. Что делать: остались. То ли зельем каким подпоила: спокойно, тепло бабе спится, сновиденья прекрасны как прежде в девичестве.
Только утром дом пуст; и косынка пропала замужняя, а бабе, тем более вдовой, негоже раскрытой идти. Взяла она жжёный старухин платок, повязала до носа себе, чтоб авось не узнали – и ходу до дому с дитём. Кое-как добежала незримо, петляя от брехливых собак, заскочила трясясь, и щеколдою бряк.
Всё. Скинула боты с порога, вошла в горницу – и онемела от ужаса. На её кровати лежала старуха в её же косынке – с её страшной смертью в обнимку. А иконы в углу от греха занавесил господь чёрной шторой.
==================================================================================
Я вышел из леса к подземному переходу. Он вёл меня сквозь широкую автомобильную дорогу на другую сторону зелёного массива. Вход его был похож на раззявленный зев тёмной пещеры – и потому опасен, что неизвестно как там у неё внутри. Козырёк надо входом из лёгкой оцинковки то ли разбили хулиганистые мальчишки, или зацепил ночью неловкий грузовичок; и теперь верхние ступени покрылись скользкой наледью. Я сполз по ним, до гвоздей вдавливая подошвы сапог. Внизу сразу завоняло человечьим дерьмом – его я легко отличаю от скотского, оттого что подобные люди для меня скотов хуже. Но если б со мной так случилось – невмоготу до усрачки – то сделал бы то же самое. Правда, не посерёд дороги. Ведь обойдя первую кучу ещё на свету, я вступил в темноту, как умный держась середины. Но видно, на таких дураков все западни и расчитаны, что через пару шагов я влез правой ступнёй глубоко – и омерзительно засмердело настоящим свежим гавном. Старый увядший запах дерьма и мочи мне не так уж противен: он напоминает о деревянном бабкином сральнике с дыркой в полу, об родном посёлке и босоногом детстве, когда любая мягкая трава колола мои нежные пятки, а от жёсткой стерни я как заяц подпрыгивал. Но тот кто хоть раз обсирался в штаны, и шёл в них до дому потом, стирался да мылся – он помнит жуткую и постыдную внезапность, которой избегнуть уже нельзя, и нужно скорее, скорейше очиститься. Я глухо скрёб подошвой об пол, а звук этот в подземелье разносился гулкой шершавостью, гадко вползал в мои уши, словно я передними зубами разжёвывал толстый картон. Мне мыши и крысы здесь были б приятнее; но теперь я мог без опаски идти дальше, ведь у того подленького серуна не могло быть две жопы.
Вдали светился седенький лаз из тоннеля, и всё равно этот чёрный переход походил на длинный гроб, в котором мёртво шуршали конфетные фантики, как кисея в себя облекающая труп. От удара сапогом отлетела консервная банка и загрякала по бетонному полу, где-то по стенам, будто не в срок свой дуднула растяпа труба из поминального оркестра: кукарекнула, извинилась, затихла. На сером холсте промелькнули неясные тени – то ли вороны, то ль настоящие птицы – а мне показалось, что могильщики спустятся вот, и помогут поднять отнести закопать.
Отличное место для тайны. Здесь ведь может быть сама сингрозена – линия, путь или яма, связывающая между собой любые миры во вселенной. Вдруг сейчас подо мною разверзнется плоть, и я полечу среди жаркого чрева земли – только пусть не смертельного – к всеобъемлющей истине жизни и разума. Люди ищут её уже многие тысячи лет, как низкие животные вместо здоровой правды поедая истухшую ложь – люди и в нищете, и средь роскоши страдают да бедуют, молясь о счастье и зовя мечту, чтобы успокоить всегда живущую в сомнениях душу. Я тоже искал: я вроде без страха шептал себе под нос – хочу провалиться, а сам страшно боялся своего невозврата от великой истины к пустым метаниям, в которых я оставляю любовь, веру и надежду. Если всё будет познано мной, до последнего атома духа и плоти, то кто же я стану такой – я господь иль молекула?
==================================================================================
- Удивительно – как много вещей можно сделать вечными. Хотя бы наполовину. Взять те же кухонные ножи. Их ведь дешевле штамповать из армейской стали, которой пользуются спецбригады. Теми штыками даже колючую проволку режут солдаты – и ничего. Купил гражданин в магазине такой, ему на полжизни заточки той хватит. А за половину жизни он сможет зарезать 18-ть тысяч людей. Если по 2-ва человека в день, то дело минутное. Но их же ещё надо сокрыть, увезти, закопать. Да и в церкви хоть свечку, одну-одинёшеньку, а надо поставить. Без неё грех, заблуждение. Нет, больше 2-ух на день едва ли получится. За год выходит 600-сот, с выходными да праздниками. 18-ть тыщ поделить на 600-сот – годов 30-ть приходится для яркой полнокровной жизни.
- Ты их есть пробовал?
- а что толку? зарывать намного быстрее. вот сам посчитай. в сутках 24-ре часа. 8-мь я сплю, остаётся 16-ть. зарезать – минутное дело, я тебе уже говорил. зато потом надо освежевать, выпотрошить, отделить грязные части от чистых, тех что есть можно. растапливай печку, кипяти воду, жарь да вари. как ни крутись , миленький, а больше 1-ого за день вряд ли успеешь. даже я не управлюсь. за год получится 300-та – отбрось выходные и праздники. если 18-ть тыщ на эти 300-та поделить, то должно остаться 60-сят годов яркой полнокровной жизни. а так не выходит, потому что детство, да юность, да старость откинь. то руки слабы, то в сердце тревога, то нервы в предсмертьи.
- Грехом ты себя не считаешь?
- а за что я родился таким необычным все люди разны каждый ни на кого не похож те же насекомые букашки животные у всех них душа есть и походя мы их губим а после и бог нас я вот много молюсь да картинки рисую иконки по 3-ри штуки за день получается одну с утра после завтрака вторую с обеда до ужина а третью мелочью среди дня прихватываю за год больше тыщи выходит потому как выходные да праздники тут не положены у обслуги только бывают и если те 18-ть тысяч поделить на 1-ну тысячу с хвостиком так я за 15-ть лет мало того что размолюсь по 0-лям так и ещё многих отмолить мог бы кабы не поймали.
- Душегуб.- Подумал я о нём.
насекомое подумал он обо мне
=================================================================================
По белому небу утка плыла. Чудный пёстренький селезень, и он в руках держал совковую лопатку, соразмерную со своим утиным ростом. За ним поспешала побуревшая облезлая лиса, обеими лапами держась за прыгающий руль велосипеда – было заметно по ощеренным зубам, как неприятно от тряски её отощавшему гузну. На лису громко тявкала лохматая собачонка неприличной породы и пыталась зло выхватить несколько спиц из заднего колеса. За псиной тяжело трубил одинокий паровоз – без груза, без вагонов, с грязными окошками. Я уже минут двадцать смотрел со дна ванны на свои плавающие игрушки, и почему-то не захлёбывался. Задумался, наверное.
А когда вышел из ванной – голый, не обтираясь – то меня встретил с гармонью мой сиреневый кот. Он стянул с себя полинялые трусы – с музыкой, не разбивая нот очерёдности – и отдал мне, сказав что сейчас гости придут. Уже звонили три раза. Я вытащил из холодильника ореховый торт, облизнулся шутя, и сел ждать. С четвёртым звонком колокольчика на балконе приотворилась дверь – без скрипа, а петли не смазаны, а раньше скрипела, ворчала, рычала, с обидой жила – и впустила прелестную гостью, неждано виденье, пушистую белочку.
- Такое бывает только у алкоголиков,- говорю ей,- а я совершенно трезв,- в боязни обрушения устоев сна, бытия, и реальности.
- Ты опьянён пониманием мира, понятием истины, и веришь себе. Но ты заблуждился в своей эйфории, а это опасно. Эх ты, сыкунишка.
Что-что? что он сказал? Ах, это благооообразный седенький дедушка в одеяльном одеянии, которое принял я за шубку и беличий хвост!- Ну, здравствуй.- Я положил его голову себе на грудь, как отрубленную, как на плаху, и тихо заплакал в седые волосы, будто с самого родильного малолетства не знал никакой осязательной ласки, и будто даже на словах мне от неё сухарные крохи доставались. Как же так получилось, что роднее этого старичка у меня в жизни нету. Почему его милостивые глаза там внизу, под рубахой, словно душу из меня вынимают, отряхая всю грязь, весь налипший позор, стыд и срам за себя, за людей.- Как мне трудно жить с тобой, дедаааа.
- Горюшко ты моё.- Вздох тяжёооолый, мой груз взял на плечи.- Живи. А я завтра гонца пришлю.

Автор - sotnikov
Дата добавления - 25.05.2013 в 17:59
Форум » Проза » Ваше творчество - раздел для ознакомления » ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена (ангел и бес)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:
Загрузка...

Посетители дня
Посетители:
Последние сообщения · Островитяне · Правила форума · Поиск · RSS
Приветствую Вас Гость | RSS Главная | ангельское и бесовское-1 из романа Сингрозена - Форум | Регистрация | Вход
Конструктор сайтов - uCoz
Для добавления необходима авторизация
Остров © 2022 Конструктор сайтов - uCoz