каюсь - Форум  
Приветствуем Вас Гость | RSS Главная | каюсь - Форум | Регистрация | Вход

[ Последние сообщения · Островитяне · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Анаит, Самира 
Форум » Проза » Ваше творчество - раздел для ознакомления » каюсь
каюсь
еремейДата: Суббота, 04.06.2016, 12:57 | Сообщение # 1
Поселенец
Группа: Островитянин
Сообщений: 148
Награды: 0
Репутация: 30
Статус: Offline
Встретиться бы с господом, и спросить его обо всех матерьяльных да бесплотных сущностях, которыми он населил этот мир. Узнать у него все законы природы, по которым мы вьяве живём, и мечтаем. Он конечно ответит, но только при условии если я соглашусь поселиться навсегда на том свете – а мне этого ох как не хочется.
Наверное, умершие всё познавая при смерти, становятся равными богу: не муравьями, какими он считает живущих ещё – а настоящими товарищами, с которыми можно поделиться мыслями о сотворении мира. Ведь у мертвецов душа сразу освобождается от суетных дел – как огромный дворец, что после бунта разграбливается, и казалось бы нищ, но он пустой вдруг становится широк, высок да величествен – так и душа после смерти, желая иль нет, преобразилась из застиранного носового платочка, на котором завязаны повседневные напоминательные узелки, в большую белую простыню, почти новую слегка пользованую. Теперь на этом чистом полотне поместится столько высоких мыслей, сколько не вместит и тыща платочков – вот поэтому господь рассказывает обо всех истинах именно мёртвым, а не нам.
Страшно хочется всё узнать: я будто маленький ребёнок пытливо вглядываюсь не то чтобы в небо, а и во всякую травинку – хотя ничего она мне, мелкая зелёная дура, не может поведать о сотворении мира. Спрашивать нужно кого-то большого – желательно отца – но он на все вопросы ответит, конечно: - вот вырастешь, и сам всё узнаешь, - а применительно к господу это звучит так – помирай, мол, тогда будешь в курсе всех моих дел.
Но есть иной выход из положения дурачка, которому живому на земле нет пути к познанию. Для того чтобы разобраться с миром, нужно самому очистить свою душу от повседневного быта, и тогда её разграбленный дворец снова начнёт заполняться сокровищами. Отказаться от семьи – и на месте детского горшка с какашками встанет скульптура обнажённого давида; разогнать друзей – вместо большого обеденного стола с угощениями водрузив в зале усечённую пирамиду хеопса. В-общем, жить не кроваво-мясным человечком, а крупным пустотелым философом-созерцателем.
==============

Грешникам суждены адские муки. Но зачем? для какого перевоплощенья? всё равно ведь они снова на землю не вернутся, чтобы издеваться над живыми людьми, а там на небе им никто мучить не позволит даже козявку. Так для чего им нужны последующие страдания, когда грехи их давно уже людьми позабыты, а помнит их только господь бог и его надзирающие ангелы. Может, небожители только для того и придумали эту небесную тюрьму с послесмертными муками, чтобы самим испытывать наслаждение от созерцаний своих чудовищных пыток. Ведь хороша ложка к обеду – чего ради я должен ждать наказания своего казнителя, расчленившего меня топором на куски, целых двадцать лет пока он подохнет? – нет, я хочу чтоб бог сейчас ещё, при моей душе висящей в уголке неба в слезах и соплях, разорвал эту суку на мелкие клочья, а потом дал бы мне выпить остатки его пузырящейся крови из чаши Грааля, или хоть из собачьей лоханки.
========

- Так что, это всё ваше наказание по отношению к подлецам?- я спросил старичка, удивившись несоответствию моих земных представлений о послесмертном наказании.- Всего лишь только осознание самого себя подлецом. А где же котлы?
- В твоей душе, сынок. Ты ещё не знаешь что с тобой будет, когда они пожарче разгорятся – когда все мы здесь тебе яво напомним про твои грехи и благодеяния.- Он смешно почесал круглую пимпочку красноватого носа, то ли намереваясь солгать, то ль рассмеяться.- У тебя памятно отложилась на сердце только малая часть прожитого. А всё остальное я вытяну извнутри на страшном суде.
Не такой он и страшный – подумалось мне, глядя на благополучные сытые довольные лица фланирующих грешников. Ни на одном этом теле не было заметно раскалённого тавра не то чтобы явных бесчеловечных пыток – но даже клейма покаяния, которое прячется под гнётом пред всеми опущенных глаз, и виснет за спиной тяжёлым порочным горбом, который хоть и бесплотен но жестоко давит к земле – целуй мол, тварь, ноги праведникам.
- Ошибаешься.- Старичок, легко прочитав мои высокомерные мысли, сочуственно глядел как великодушный кролик на поверженного удава. Его маленький божий ротик был невелик по сравнению с моей скуластой земной пастью: но скольких таких наглецов он уже поглотил не жуя.- Эти ещё не прошли страшный суд. А воооон, вглядись чуть подальше, где от зноя выжженная земля – те уже мучаются.
Я посмотрел – я задрожал – я ужаснулся. Тот караван, который мне издали показался сначала стадом вьючных волов, вдруг обратился в длиннющую кавалькаду людей, склонённо бредущих по чёрной земле.
- Значит, ты всё-таки жжёшь их.- В душе моей поднималась злющая волна ненависти против этого седенького лицемера и его рогатых холуёв с белыми перьями. Мне было не жаль тех волов, тех ослов и уродцев; просто я не мог сдержать ярость оттого что и здесь всё в обмане – а ведь самое большое мученье души, когда и на небе нет справедливости.
- Нет. Нет, нет.- Он сказал трижды, да ещё я подумал один раз - и столько же огненных зарниц полыхнуло в его голубых очах.- Справедливость здесь теперь не моя, а ваша. Я просто втыкаю вам совесть – насильно – и это она так жестоко жарит сердца.
Неужели мне тоже суждено вечно тащиться по тропе безысходности? по её пылающей золе. В голове промелькнули даже тараканы, которых я недавно траванул дустом – и три аквариумных рыбки из литровой разбитой банки. А кусты, а деревья считаются?
- Считается всё, за что совесть казнит. Но успокойся, вы здесь не навсегда. Когда без остатка сгорают сердца, то я отпускаю их души. Именно так совершается возмездие – с покаянием.
- А бывают такие, которых совесть совсем не берёт? даже насильно?
Я наверное испугался, что даже на страшном суде стану отбрёхиваться, будто все мои грехи к лучшему: будто прелюбодеянием я дарил бабам недостающую радость, сохраняя от распада их скучные семьи – и что всё моё враньё это всего лишь весёлые бескорыстные фантазии, расцвечивающие блёклый мир волшебными красками – а моя грубая безответственность всегда казалась мне обаятельным легкомыслием взбалмошного ребёнка. Надо признать и сгореть – твердил я себе – обязательно надо, иначе мне отсюда не выбраться.
- Все выбираются. Как только искренне, истинно покаешься, я отпущу и тебя.
Старичок наблюдал за мной словно за гусеницей: наверное он ждал, когда же я не дрыгаясь свернусь в кокон, чтобы после превращения стать бабочкой и улететь. Скорее всего, что гусеницы ему – как и мне – были противны своей мягкой склизкостью снаружи и отвратительными кишками внутри.
- Можно я подойду ближе к тем грешникам?- Мне очень хотелось увидеть их лица: они ведь не вьючные волы с поклажей пороков, а люди, хоть уже почти и неживые – наверное, на их распутных личинах должна стоять заметная печать душегубства, блудливости, лени – и коль на мне этой печатки нет – а я видел в отраженьи озерка что лицо у меня обыкновенное, чистое – то моему благородному сердцу ничего не грозит.
- Подойди,- доброжелательно сказал старичок.- Только не обманись в ожиданиях.
Он тихонько шёл за мной по следам; тапочки без задников слегка хлопали его по пяткам. А мне, обострённому, казалось, будто это палач мой идёт с револьвером, в котором лишь один боевой патрон, или даже все холостые, и глумливо пугает – осечка, осечка, ос… бах!
Эту отвратительную рожу, что чернее всех сейчас блестит в караване уродцев, я совсем недавно видел по телевизору в выпусках новостей. Она омерзительно скалилась на своих обвинителей и жертв из-за тюремной решётки – они кричали да выли смерть маньяку! – но в обычной жизни этот человек был прекрасен. Бледное лицо с высоким челом и густые чёрные волосы придавали ему сходство с одним из апостолов, из самых рьяных фанатиков бога. Но вера это тоже страсть, и его как в болото затянула пучина страстей. Почитая себя избранным заступником мира и господа, он решил сам наказывать порочных людей – ножом, топором и верёвкой. Но он убивал их не во славу веры своей – как всегда убеждал себя пред иконами – а всего лишь из подленькой мелочной зависти – за то что люди могут позволить себе сладостные грехи, а он, возвысившись до апостола в мыслях своих, отрёкся от искушений, которые его ужасно мучили как простого человека. И все эти муки душевными нарывами выползли на лицо – не имея свободы воли прорваться, застыли – превратив его в мерзкую личину падшего ангела.
- Чтобы так истово верить, нужна сила характера,- шепнул старичок мне на ухо, наверное жалея вслух добивать грешника ещё одной укоризной.- А он оказался по-человечески немощен.
 
СообщениеВстретиться бы с господом, и спросить его обо всех матерьяльных да бесплотных сущностях, которыми он населил этот мир. Узнать у него все законы природы, по которым мы вьяве живём, и мечтаем. Он конечно ответит, но только при условии если я соглашусь поселиться навсегда на том свете – а мне этого ох как не хочется.
Наверное, умершие всё познавая при смерти, становятся равными богу: не муравьями, какими он считает живущих ещё – а настоящими товарищами, с которыми можно поделиться мыслями о сотворении мира. Ведь у мертвецов душа сразу освобождается от суетных дел – как огромный дворец, что после бунта разграбливается, и казалось бы нищ, но он пустой вдруг становится широк, высок да величествен – так и душа после смерти, желая иль нет, преобразилась из застиранного носового платочка, на котором завязаны повседневные напоминательные узелки, в большую белую простыню, почти новую слегка пользованую. Теперь на этом чистом полотне поместится столько высоких мыслей, сколько не вместит и тыща платочков – вот поэтому господь рассказывает обо всех истинах именно мёртвым, а не нам.
Страшно хочется всё узнать: я будто маленький ребёнок пытливо вглядываюсь не то чтобы в небо, а и во всякую травинку – хотя ничего она мне, мелкая зелёная дура, не может поведать о сотворении мира. Спрашивать нужно кого-то большого – желательно отца – но он на все вопросы ответит, конечно: - вот вырастешь, и сам всё узнаешь, - а применительно к господу это звучит так – помирай, мол, тогда будешь в курсе всех моих дел.
Но есть иной выход из положения дурачка, которому живому на земле нет пути к познанию. Для того чтобы разобраться с миром, нужно самому очистить свою душу от повседневного быта, и тогда её разграбленный дворец снова начнёт заполняться сокровищами. Отказаться от семьи – и на месте детского горшка с какашками встанет скульптура обнажённого давида; разогнать друзей – вместо большого обеденного стола с угощениями водрузив в зале усечённую пирамиду хеопса. В-общем, жить не кроваво-мясным человечком, а крупным пустотелым философом-созерцателем.
==============

Грешникам суждены адские муки. Но зачем? для какого перевоплощенья? всё равно ведь они снова на землю не вернутся, чтобы издеваться над живыми людьми, а там на небе им никто мучить не позволит даже козявку. Так для чего им нужны последующие страдания, когда грехи их давно уже людьми позабыты, а помнит их только господь бог и его надзирающие ангелы. Может, небожители только для того и придумали эту небесную тюрьму с послесмертными муками, чтобы самим испытывать наслаждение от созерцаний своих чудовищных пыток. Ведь хороша ложка к обеду – чего ради я должен ждать наказания своего казнителя, расчленившего меня топором на куски, целых двадцать лет пока он подохнет? – нет, я хочу чтоб бог сейчас ещё, при моей душе висящей в уголке неба в слезах и соплях, разорвал эту суку на мелкие клочья, а потом дал бы мне выпить остатки его пузырящейся крови из чаши Грааля, или хоть из собачьей лоханки.
========

- Так что, это всё ваше наказание по отношению к подлецам?- я спросил старичка, удивившись несоответствию моих земных представлений о послесмертном наказании.- Всего лишь только осознание самого себя подлецом. А где же котлы?
- В твоей душе, сынок. Ты ещё не знаешь что с тобой будет, когда они пожарче разгорятся – когда все мы здесь тебе яво напомним про твои грехи и благодеяния.- Он смешно почесал круглую пимпочку красноватого носа, то ли намереваясь солгать, то ль рассмеяться.- У тебя памятно отложилась на сердце только малая часть прожитого. А всё остальное я вытяну извнутри на страшном суде.
Не такой он и страшный – подумалось мне, глядя на благополучные сытые довольные лица фланирующих грешников. Ни на одном этом теле не было заметно раскалённого тавра не то чтобы явных бесчеловечных пыток – но даже клейма покаяния, которое прячется под гнётом пред всеми опущенных глаз, и виснет за спиной тяжёлым порочным горбом, который хоть и бесплотен но жестоко давит к земле – целуй мол, тварь, ноги праведникам.
- Ошибаешься.- Старичок, легко прочитав мои высокомерные мысли, сочуственно глядел как великодушный кролик на поверженного удава. Его маленький божий ротик был невелик по сравнению с моей скуластой земной пастью: но скольких таких наглецов он уже поглотил не жуя.- Эти ещё не прошли страшный суд. А воооон, вглядись чуть подальше, где от зноя выжженная земля – те уже мучаются.
Я посмотрел – я задрожал – я ужаснулся. Тот караван, который мне издали показался сначала стадом вьючных волов, вдруг обратился в длиннющую кавалькаду людей, склонённо бредущих по чёрной земле.
- Значит, ты всё-таки жжёшь их.- В душе моей поднималась злющая волна ненависти против этого седенького лицемера и его рогатых холуёв с белыми перьями. Мне было не жаль тех волов, тех ослов и уродцев; просто я не мог сдержать ярость оттого что и здесь всё в обмане – а ведь самое большое мученье души, когда и на небе нет справедливости.
- Нет. Нет, нет.- Он сказал трижды, да ещё я подумал один раз - и столько же огненных зарниц полыхнуло в его голубых очах.- Справедливость здесь теперь не моя, а ваша. Я просто втыкаю вам совесть – насильно – и это она так жестоко жарит сердца.
Неужели мне тоже суждено вечно тащиться по тропе безысходности? по её пылающей золе. В голове промелькнули даже тараканы, которых я недавно траванул дустом – и три аквариумных рыбки из литровой разбитой банки. А кусты, а деревья считаются?
- Считается всё, за что совесть казнит. Но успокойся, вы здесь не навсегда. Когда без остатка сгорают сердца, то я отпускаю их души. Именно так совершается возмездие – с покаянием.
- А бывают такие, которых совесть совсем не берёт? даже насильно?
Я наверное испугался, что даже на страшном суде стану отбрёхиваться, будто все мои грехи к лучшему: будто прелюбодеянием я дарил бабам недостающую радость, сохраняя от распада их скучные семьи – и что всё моё враньё это всего лишь весёлые бескорыстные фантазии, расцвечивающие блёклый мир волшебными красками – а моя грубая безответственность всегда казалась мне обаятельным легкомыслием взбалмошного ребёнка. Надо признать и сгореть – твердил я себе – обязательно надо, иначе мне отсюда не выбраться.
- Все выбираются. Как только искренне, истинно покаешься, я отпущу и тебя.
Старичок наблюдал за мной словно за гусеницей: наверное он ждал, когда же я не дрыгаясь свернусь в кокон, чтобы после превращения стать бабочкой и улететь. Скорее всего, что гусеницы ему – как и мне – были противны своей мягкой склизкостью снаружи и отвратительными кишками внутри.
- Можно я подойду ближе к тем грешникам?- Мне очень хотелось увидеть их лица: они ведь не вьючные волы с поклажей пороков, а люди, хоть уже почти и неживые – наверное, на их распутных личинах должна стоять заметная печать душегубства, блудливости, лени – и коль на мне этой печатки нет – а я видел в отраженьи озерка что лицо у меня обыкновенное, чистое – то моему благородному сердцу ничего не грозит.
- Подойди,- доброжелательно сказал старичок.- Только не обманись в ожиданиях.
Он тихонько шёл за мной по следам; тапочки без задников слегка хлопали его по пяткам. А мне, обострённому, казалось, будто это палач мой идёт с револьвером, в котором лишь один боевой патрон, или даже все холостые, и глумливо пугает – осечка, осечка, ос… бах!
Эту отвратительную рожу, что чернее всех сейчас блестит в караване уродцев, я совсем недавно видел по телевизору в выпусках новостей. Она омерзительно скалилась на своих обвинителей и жертв из-за тюремной решётки – они кричали да выли смерть маньяку! – но в обычной жизни этот человек был прекрасен. Бледное лицо с высоким челом и густые чёрные волосы придавали ему сходство с одним из апостолов, из самых рьяных фанатиков бога. Но вера это тоже страсть, и его как в болото затянула пучина страстей. Почитая себя избранным заступником мира и господа, он решил сам наказывать порочных людей – ножом, топором и верёвкой. Но он убивал их не во славу веры своей – как всегда убеждал себя пред иконами – а всего лишь из подленькой мелочной зависти – за то что люди могут позволить себе сладостные грехи, а он, возвысившись до апостола в мыслях своих, отрёкся от искушений, которые его ужасно мучили как простого человека. И все эти муки душевными нарывами выползли на лицо – не имея свободы воли прорваться, застыли – превратив его в мерзкую личину падшего ангела.
- Чтобы так истово верить, нужна сила характера,- шепнул старичок мне на ухо, наверное жалея вслух добивать грешника ещё одной укоризной.- А он оказался по-человечески немощен.

Автор - еремей
Дата добавления - 04.06.2016 в 12:57
СообщениеВстретиться бы с господом, и спросить его обо всех матерьяльных да бесплотных сущностях, которыми он населил этот мир. Узнать у него все законы природы, по которым мы вьяве живём, и мечтаем. Он конечно ответит, но только при условии если я соглашусь поселиться навсегда на том свете – а мне этого ох как не хочется.
Наверное, умершие всё познавая при смерти, становятся равными богу: не муравьями, какими он считает живущих ещё – а настоящими товарищами, с которыми можно поделиться мыслями о сотворении мира. Ведь у мертвецов душа сразу освобождается от суетных дел – как огромный дворец, что после бунта разграбливается, и казалось бы нищ, но он пустой вдруг становится широк, высок да величествен – так и душа после смерти, желая иль нет, преобразилась из застиранного носового платочка, на котором завязаны повседневные напоминательные узелки, в большую белую простыню, почти новую слегка пользованую. Теперь на этом чистом полотне поместится столько высоких мыслей, сколько не вместит и тыща платочков – вот поэтому господь рассказывает обо всех истинах именно мёртвым, а не нам.
Страшно хочется всё узнать: я будто маленький ребёнок пытливо вглядываюсь не то чтобы в небо, а и во всякую травинку – хотя ничего она мне, мелкая зелёная дура, не может поведать о сотворении мира. Спрашивать нужно кого-то большого – желательно отца – но он на все вопросы ответит, конечно: - вот вырастешь, и сам всё узнаешь, - а применительно к господу это звучит так – помирай, мол, тогда будешь в курсе всех моих дел.
Но есть иной выход из положения дурачка, которому живому на земле нет пути к познанию. Для того чтобы разобраться с миром, нужно самому очистить свою душу от повседневного быта, и тогда её разграбленный дворец снова начнёт заполняться сокровищами. Отказаться от семьи – и на месте детского горшка с какашками встанет скульптура обнажённого давида; разогнать друзей – вместо большого обеденного стола с угощениями водрузив в зале усечённую пирамиду хеопса. В-общем, жить не кроваво-мясным человечком, а крупным пустотелым философом-созерцателем.
==============

Грешникам суждены адские муки. Но зачем? для какого перевоплощенья? всё равно ведь они снова на землю не вернутся, чтобы издеваться над живыми людьми, а там на небе им никто мучить не позволит даже козявку. Так для чего им нужны последующие страдания, когда грехи их давно уже людьми позабыты, а помнит их только господь бог и его надзирающие ангелы. Может, небожители только для того и придумали эту небесную тюрьму с послесмертными муками, чтобы самим испытывать наслаждение от созерцаний своих чудовищных пыток. Ведь хороша ложка к обеду – чего ради я должен ждать наказания своего казнителя, расчленившего меня топором на куски, целых двадцать лет пока он подохнет? – нет, я хочу чтоб бог сейчас ещё, при моей душе висящей в уголке неба в слезах и соплях, разорвал эту суку на мелкие клочья, а потом дал бы мне выпить остатки его пузырящейся крови из чаши Грааля, или хоть из собачьей лоханки.
========

- Так что, это всё ваше наказание по отношению к подлецам?- я спросил старичка, удивившись несоответствию моих земных представлений о послесмертном наказании.- Всего лишь только осознание самого себя подлецом. А где же котлы?
- В твоей душе, сынок. Ты ещё не знаешь что с тобой будет, когда они пожарче разгорятся – когда все мы здесь тебе яво напомним про твои грехи и благодеяния.- Он смешно почесал круглую пимпочку красноватого носа, то ли намереваясь солгать, то ль рассмеяться.- У тебя памятно отложилась на сердце только малая часть прожитого. А всё остальное я вытяну извнутри на страшном суде.
Не такой он и страшный – подумалось мне, глядя на благополучные сытые довольные лица фланирующих грешников. Ни на одном этом теле не было заметно раскалённого тавра не то чтобы явных бесчеловечных пыток – но даже клейма покаяния, которое прячется под гнётом пред всеми опущенных глаз, и виснет за спиной тяжёлым порочным горбом, который хоть и бесплотен но жестоко давит к земле – целуй мол, тварь, ноги праведникам.
- Ошибаешься.- Старичок, легко прочитав мои высокомерные мысли, сочуственно глядел как великодушный кролик на поверженного удава. Его маленький божий ротик был невелик по сравнению с моей скуластой земной пастью: но скольких таких наглецов он уже поглотил не жуя.- Эти ещё не прошли страшный суд. А воооон, вглядись чуть подальше, где от зноя выжженная земля – те уже мучаются.
Я посмотрел – я задрожал – я ужаснулся. Тот караван, который мне издали показался сначала стадом вьючных волов, вдруг обратился в длиннющую кавалькаду людей, склонённо бредущих по чёрной земле.
- Значит, ты всё-таки жжёшь их.- В душе моей поднималась злющая волна ненависти против этого седенького лицемера и его рогатых холуёв с белыми перьями. Мне было не жаль тех волов, тех ослов и уродцев; просто я не мог сдержать ярость оттого что и здесь всё в обмане – а ведь самое большое мученье души, когда и на небе нет справедливости.
- Нет. Нет, нет.- Он сказал трижды, да ещё я подумал один раз - и столько же огненных зарниц полыхнуло в его голубых очах.- Справедливость здесь теперь не моя, а ваша. Я просто втыкаю вам совесть – насильно – и это она так жестоко жарит сердца.
Неужели мне тоже суждено вечно тащиться по тропе безысходности? по её пылающей золе. В голове промелькнули даже тараканы, которых я недавно траванул дустом – и три аквариумных рыбки из литровой разбитой банки. А кусты, а деревья считаются?
- Считается всё, за что совесть казнит. Но успокойся, вы здесь не навсегда. Когда без остатка сгорают сердца, то я отпускаю их души. Именно так совершается возмездие – с покаянием.
- А бывают такие, которых совесть совсем не берёт? даже насильно?
Я наверное испугался, что даже на страшном суде стану отбрёхиваться, будто все мои грехи к лучшему: будто прелюбодеянием я дарил бабам недостающую радость, сохраняя от распада их скучные семьи – и что всё моё враньё это всего лишь весёлые бескорыстные фантазии, расцвечивающие блёклый мир волшебными красками – а моя грубая безответственность всегда казалась мне обаятельным легкомыслием взбалмошного ребёнка. Надо признать и сгореть – твердил я себе – обязательно надо, иначе мне отсюда не выбраться.
- Все выбираются. Как только искренне, истинно покаешься, я отпущу и тебя.
Старичок наблюдал за мной словно за гусеницей: наверное он ждал, когда же я не дрыгаясь свернусь в кокон, чтобы после превращения стать бабочкой и улететь. Скорее всего, что гусеницы ему – как и мне – были противны своей мягкой склизкостью снаружи и отвратительными кишками внутри.
- Можно я подойду ближе к тем грешникам?- Мне очень хотелось увидеть их лица: они ведь не вьючные волы с поклажей пороков, а люди, хоть уже почти и неживые – наверное, на их распутных личинах должна стоять заметная печать душегубства, блудливости, лени – и коль на мне этой печатки нет – а я видел в отраженьи озерка что лицо у меня обыкновенное, чистое – то моему благородному сердцу ничего не грозит.
- Подойди,- доброжелательно сказал старичок.- Только не обманись в ожиданиях.
Он тихонько шёл за мной по следам; тапочки без задников слегка хлопали его по пяткам. А мне, обострённому, казалось, будто это палач мой идёт с револьвером, в котором лишь один боевой патрон, или даже все холостые, и глумливо пугает – осечка, осечка, ос… бах!
Эту отвратительную рожу, что чернее всех сейчас блестит в караване уродцев, я совсем недавно видел по телевизору в выпусках новостей. Она омерзительно скалилась на своих обвинителей и жертв из-за тюремной решётки – они кричали да выли смерть маньяку! – но в обычной жизни этот человек был прекрасен. Бледное лицо с высоким челом и густые чёрные волосы придавали ему сходство с одним из апостолов, из самых рьяных фанатиков бога. Но вера это тоже страсть, и его как в болото затянула пучина страстей. Почитая себя избранным заступником мира и господа, он решил сам наказывать порочных людей – ножом, топором и верёвкой. Но он убивал их не во славу веры своей – как всегда убеждал себя пред иконами – а всего лишь из подленькой мелочной зависти – за то что люди могут позволить себе сладостные грехи, а он, возвысившись до апостола в мыслях своих, отрёкся от искушений, которые его ужасно мучили как простого человека. И все эти муки душевными нарывами выползли на лицо – не имея свободы воли прорваться, застыли – превратив его в мерзкую личину падшего ангела.
- Чтобы так истово верить, нужна сила характера,- шепнул старичок мне на ухо, наверное жалея вслух добивать грешника ещё одной укоризной.- А он оказался по-человечески немощен.

Автор - еремей
Дата добавления - 04.06.2016 в 12:57
Форум » Проза » Ваше творчество - раздел для ознакомления » каюсь
Страница 1 из 11
Поиск:
Загрузка...

Посетители дня
Посетители:
Последние сообщения · Островитяне · Правила форума · Поиск · RSS
Приветствую Вас Гость | RSS Главная | каюсь - Форум | Регистрация | Вход
Конструктор сайтов - uCoz
Для добавления необходима авторизация
Остров © 2017 Конструктор сайтов - uCoz